Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Малина побледнела. Даже её алые глаза, казалось, потускнели, став почти серыми. Лицо вытянулось, губы задрожали.

— Ты не посмеешь, — прошептала она, и в этом шёпоте слышался неподдельный страх.

— Посмею, — отрезала Лана. — И не сомневайся. А теперь иди в свою комнату. И сиди там, пока не позовут. Если я увижу тебя в коридорах сегодня — пеняй на себя.

Малина перевела взгляд на меня. В её глазах было столько всего — обида, злость, и что-то ещё… разочарование? Боль? Одиночество? Я не мог понять. Она смотрела так, будто я был последней надеждой, и я её предал.

Потом она развернулась и побежала по коридору. Её шаги гулко отдавались в тишине, пока не стихли где-то вдали.

Мы остались одни.

Лана стояла, тяжело дыша, и смотрела вслед сестре. Её плечи дрожали — то ли от гнева, то ли от слёз, которые она сдерживала. В полумраке коридора она казалась такой маленькой и беззащитной, несмотря на всю свою силу.

— Прости, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ты не должен был это видеть.

Я подошёл и обнял её со спины, прижимая к себе. Она вздрогнула, потом расслабилась и откинула голову мне на грудь.

— Всё нормально, — прошептал я, касаясь губами её волос. — Ты как?

— Я устала, — призналась она, и голос её дрогнул. — От неё. От всего. От того, что приходится быть старшей сестрой, матерью, хозяйкой… От того, что она всё ещё не понимает. Ничего не понимает.

— Я рядом, — прошептал я, крепче сжимая объятия. — Слышишь? Я рядом.

Она прижалась ко мне, и мы стояли так в полумраке коридора, под тревожным взглядом портретов предков. Их глаза — тёмные, алые, холодные — смотрели на нас с осуждением, будто мы нарушали какие-то древние законы этого дома.

За окнами всё падал и падал снег. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, прежде чем лечь на землю, заметая следы этой странной, пугающей семьи. И я думал о том, что оказался в самом центре чего-то большего, чем просто любовная история. В центре древнего проклятия, которое тянулось через века.

28 декабря. Вечер

После ужина я поднялся в свою комнату, чувствуя приятную усталость после долгого дня. Ноги гуляли, глаза слипались, а в голове всё ещё крутились образы сегодняшней экскурсии с Малиной — тёмные коридоры, хищные взгляды, напряжённые разговоры. Я мечтал только об одном: рухнуть на кровать и провалиться в сон без сновидений.

Но Герцог Каин Блад, глава дома, имел на этот счёт своё мнение.

После того случая, когда он застукал нас с Ланой в весьма компрометирующей позе (я до сих пор краснел, вспоминая его лицо), нам было категорически запрещено ночевать вместе. Лана сначала возмущалась, топала ногами и даже попыталась объявить голодовку, но отец был непреклонен. Потом она смирилась, решив, что лучше уж так, чем совсем без меня. А я… что я мог сделать? Это её дом, её семья, её правила. Даже если эти правила казались мне пережитком средневековья.

Поэтому мы ночевали в разных комнатах.

У дверей Лана остановилась, повернулась ко мне и бросила тот самый взгляд — многозначительный, с хитринкой, обещающий если не ночь, то хотя бы сладкие сны. Её алые глаза блеснули в полумраке коридора.

— Спокойной ночи, — прошептала она, приподнявшись на цыпочки и чмокнув меня в губы. — Я приснюсь тебе.

— Обязательно, — улыбнулся я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Она скользнула в свою комнату, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Я постоял ещё секунду, глядя на резное дерево, за которым скрылась моя Лана, и побрёл дальше по коридору.

Моя комната находилась в конце длинной галереи, увешанной портретами предков. В свете магических светильников их лица казались особенно мрачными — они провожали меня взглядами, полными осуждения. «Чужак», — шептали они, — «Что ты забыл в нашем доме?».

Я ускорил шаг.

Комната встретила меня полумраком и тишиной. Я зажёг магический светильник на стене, и тёплый золотистый свет разогнал темноту по углам. Скинул сапоги, потянулся, разминая затёкшие плечи, и уже собрался нырнуть под одеяло, когда заметил это.

На подушке лежал конверт.

Белоснежная тяжёлая бумага, сургучная печать с гербом Бладов — но не тот, что я видел на документах Ланы. Другой. Более старый, более мрачный. В центре печати алела капля, похожая на застывшую кровь.

Сердце пропустило удар.

Я подошёл к кровати, взял конверт в руки. Он был холодным — не просто прохладным, а именно холодным, будто только что из морозильной камеры. Пальцы слегка онемели.

Я разорвал конверт и вытащил письмо. Почерк был изящным, витиеватым — таким пишут только те, кто учился каллиграфии в прошлом веке.

'Дорогой Роберт,

Если ты читаешь это письмо, значит, ужин закончился, а ты ещё не лёг спать. Луна сегодня полная, снег искрится, а мне давно не с кем было поговорить по душам. Приглашаю тебя на небольшую прогулку по ночному саду. Встретимся у чёрного входа через полчаса.

Не говори Лане. Это не потому, что я что-то замышляю, а потому что она будет волноваться без причины. Знаю я свою племянницу — придумает сто и одну причину для паники.

С надеждой на интересную беседу,

Евлена'.

Я перечитал письмо дважды. Трижды. Евлена.

Та самая Евлена, которая столько лет сидела в подвале и не выходила к людям. Которая смотрела на меня так, будто видела насквозь — и не только меня, но и всю мою жизнь до мельчайших подробностей.

И которая сейчас приглашала меня на ночную прогулку.

В голове зазвучал голос Ланы: «Держись от неё подальше. Она опасна».

Я посмотрел на дверь. До комнаты Ланы было метров двадцать коридора. Я мог пойти к ней, рассказать, показать письмо. Она бы точно захотела пойти со мной или вообще запретила бы эту встречу.

Но…

Евлена знала что-то. Я чувствовал это вчера, когда она говорила о треугольнике ужаса, о моём отце, о заговорах. Она знала больше, чем говорила. И мне нужны были ответы.

— Прости, Лан, — прошептал я, обращаясь к пустой стене. — Но мне нужно это сделать.

Я сунул письмо в карман и начал одеваться. Тёплый шерстяной свитер, который дала мне Мария перед отъездом («В поместье Бладов всегда холодно, даже с их магией»). Куртка на меху. Высокие сапоги, в которых я чувствовал себя почти как дома.

Напоследок рука