Благословение Пана - Лорд Дансени

угрюмо помалкивал – пока не начал опасаться, что молчание его само по себе подозрительно, и тоже начал задавать вопросы и строить нелепые предположения. Выдумывать что-то совсем из ряда вон выходящее ему нужды не было; разве знал он, что за странные чары им овладели, и откуда взялись они, и что за музыка такая способна разгадывать загадки вечера и раскрывать тайну, что хоронится в холмах по ночам, и разгадками этими утешать и успокаивать сердце человеческое? Однако ж юноша опасался, что его начинают подозревать. Что ему прикажете отвечать, если люди спросят, зачем он это делает? Он ведь не знал и сам.

Но боялся он зря. Селяне выискивали кого-то совсем другого: постройнее, посмуглее и постарше, нежели Томми; какого-то загадочного чужака. У всех, кто слышал флейту, в уме, как ни странно, возникал один и тот же образ флейтиста: темноволосый, с оливково-смуглой кожей, ловкий и быстрый на ногу; с темными пронзительными глазами и козлиным профилем – ничего общего с Томми Даффином. Зря он боялся – и однако ж на всякий случай убрал флейту подальше и больше той зимой на холме не играл. Но вот пришла Весна; поначалу расцвели анемоны – точно сонмы фейри вышли в лес из Эльфландии, бледный народец, чуть зарумянившийся при виде дивной Весны; затем голубым потоком прихлынули гиацинты, как будто лесная ведьма приманила вниз осколки неба; и наконец во всем своем благоуханном великолепии расцвел боярышник; так вот, когда пришла Весна, и запели все птицы, и хор черных дроздов будил Томми Даффина еще до первого света, и сердце его и холмы были равно зачарованы чудом, тогда юноша, уже не заботясь о том, кто что подумает и кто что скажет, достал на закате флейту, и поднялся на холм, и снова заиграл мелодию, созвучную вечеру. Томми ходил на холм и на следующий день тоже, и еще много дней подряд, а деревенские девушки собирались вечерами полукругом чуть ниже по склону, и деревня полнилась слухами такими же странными, как и сама мелодия, и некоторые из этих слухов дошли даже до ушей викария. Велосипедисты из Лондона, которым случалось там проезжать, вероятно по ошибке свернув с большого Арнлейского тракта (ведь Уолдингская дорога заканчивалась тупиком), пока мягко катились вниз по холму и через деревню, слышали краем уха обрывки разговоров, которые могли бы их озадачить и сложиться в странную повесть на забаву праздному миру, и эта моя книга безнадежно устарела бы; да только лондонцы смотрели на провинциалов свысока и сразу забывали об услышанном. Весна шла своим чередом, слухи множились, и каждый вечер свирель звучала словно бы все более дерзко, бросая вызов иллюзиям, которых мы, как оно и полагается, держимся; и в один прекрасный день викарий понял, что пора писать епископу.

Вот и теперь на закате Томми устроился на холме со своей флейтой в руках: он уже никого не боялся в деревне – пусть спрашивают и говорят что хотят! – и предавался своим буйным, не знающим удержу, причудливым фантазиям. Анрелы между тем сидели в гостиной миссис Смердон за столиком, в самом центре которого красовался заварочный чайник, – стеганый чехольчик на него хозяйка вышила своими руками.

Глава 8

Преподобный Артур Дэвидсон

Тем, кто приехал в Брайтон впервые, как Анрелы, курортный город сулил великое множество развлечений. Были там три великие диковины, оказавшиеся Анрелам в новинку. Во-первых, море; этот необъятный простор, не тронутый рукой человеческой, оказывал почти успокаивающее воздействие на бесхитростный ум, издавна привыкший видеть в любом пейзаже череду смиренных побед, отвоеванных у Природы лишь неустанным трудом и заботой. А еще был город, великолепный памятник давнему королевскому визиту[8], – город с его громадными современными гостиницами, среди которых Анрелы были так же неуместны, как гостиничный швейцар среди сборщиков хмеля. А за всем этим – холмы, которые некогда выходили прямо на море, встречаясь с ним лицом к лицу, и ничто их не разделяло, и когда-нибудь так оно и будет снова; эти Южные холмы, незнакомые викарию, трогательно напоминали ему те, которые он знавал на севере, и, лишь скользнув по ним взглядом, мистер Анрел вновь вспоминал о напасти, на которой, по правде говоря, были неизменно сосредоточены все его мысли. Он никак не мог позабыть лица Томми Даффина – каким увидел его вечером в гостиной на Долинной ферме, когда только-только начало смеркаться. Было в этом лице что-то такое, что словно бы угрожало всему приходу – либо простым поселянам, которых мистер Анрел так любил, либо старым обычаям, которые он любил еще больше. Да, в лице юноши читалась угроза – сказано сильно, но верно, думал про себя Анрел: епископу он написал недостаточно убедительно и в результате так и не заручился его помощью. Что ж, он напишет еще раз, понастойчивее, и выскажет начистоту, чего именно боится: он представит дело так, что епископу хочешь не хочешь, а придется вмешаться. Ведь без помощи епископа ему ни за что не справиться с неведомой опасностью – на протяжении всего своего смиренного служения он ни с чем подобным на собственном опыте не сталкивался! Кому в таких делах и разбираться, как не епископу?

Епископ явно рассчитывал, что Анрел пробудет в Хоуве недели две. Но как же его работа? Как ему прикажете выяснять, что такого вредоносного заключено в загадочной музыке, которая не дает покоя всей деревне? Как узнать, что за зло она в себе несет и как его отвратить? Епископ наверняка прислал в Уолдинг человека самого что ни на есть компетентного. По меньшей мере с дипломом первой степени по двум специальностям: у епископа много таких на примете. Но откуда чужаку знать, что в долине творится? Эх, а вот бы он взял да все уладил к возвращению Анрела – какое это было бы облегчение! Но это, конечно, вряд ли! Если Анрелу придется бороться с напастью самому, чем раньше он возьмется за дело, тем лучше, ведь, чего доброго, и впрямь случится то, чего он так опасается! Вот только чего он опасается, он и сам не знал. Ему нужны факты! Нужно собрать как можно больше информации о том, что происходит в Уолдинге. А для этого необходимо быть там, на месте. Что толку сидеть без дела в Хоуве? Но мистер Анрел честно продержался на курорте ровно неделю, как распорядился епископ.

Он, как мог, утешался чтением в гостиной миссис Смердон, ведь позабытые журналы были ему внове; а еще – любовался на неимоверное множество гладких и блестящих