ЧВК Херсонес. Том 3 - Андрей Олегович Белянин

— Я жду.

— Vive valeque![4]

Один короткий взмах — и первые капли крови упали на гранитные плиты, прожигая в камне дымящиеся дыры. Я обернулся к Гекате и демонстративно положил нож себе под ноги: всё.

— Кровь победителя всегда более желанная жертва, чем кровь проигравшего, — наверное, впервые за всё это время засмеялась девочка-подросток в коротком чёрном платьице. — Вы свободны.

— А он? — спросил я, прижимая к глубоко порезанной ладони носовой платок.

— Вам удалось выкупить его жизнь, — хозяйка дома сняла с головы чёрную ленту, поддерживающую волосы, и, выбросив быстро намокший от крови платок, необычайно ловко забинтовала мне руку. — Как-нибудь заходите в гости, так, запросто, по-соседски, без приглашений.

Побитый волкодлак мгновенно вскочил, взвалил себе на плечи похрапывающего полиглота с кудрявой бородкой и, заметно прихрамывая, поспешил к выходу. Шагать так же широко, как прежде, он сможет не скоро, понимаю…

— Ты видела?

— А ты вроде как нет?

— Но он же садист! Нельзя так бить противника между ног!

— Почему?

— Во-первых, это больно; во-вторых, неприлично; в-третьих…

— Милый, вспомни, куда он засунул длинное древко от валика их бывшему искусствоведу?

— В ж… ж…

— Вот именно. А ты ещё чему-то удивляешься.

— Дорогая, ренегата Евгения мне не жаль ни капельки, но поступать так со своим же водителем? Или ты думаешь, он так и не понял, с кем дрался?

— Грин буквально зубами держится за свой «трезвый взгляд на происходящее». Что весьма странно для человека, живущего в Крыму, где детям дают разбавленное белое вино ещё с восьми лет — «помогает от жары»…

— Но помогает же, правда?

— Да. Сухое охлаждённое Шардоне несколько освежает и в чём-то препятствует загустению крови при повышенных температурах. Но мы вроде бы говорим не об этом.

— Геката опять отпустила его!

— Милый, она простила ему долг, что гораздо хуже. Так у нас была хотя бы надежда на её частые капризы и скоропалительность в исполнении наказания. Она всегда была более склонна карать, чем миловать.

— Богиня стареет, впадает в сентиментальность, она слишком много времени провела среди людей. Для женской психики такое даром не проходит.

— Почему именно для женской?

— Почему нет?

— Потому что деменция косит всех, невзирая на половые различия.

— Но женщин чаще!

— Кто тебе это сказал? Откуда ты это взял? Зачем тебе нужно было озвучивать мне эту дурь? С чего вообще сей странный бред поселился в твоей половине мозга? Какого фига ты вечно несёшь непроверенную, ненаучную чушь? Почему бы тебе хоть иногда не подумать, прежде чем раскрывать рот?

— Ты закончила?

— О нет, я только начала!

— Милая…

— И ты выслушаешь ВСЁ!

…Когда передо мной открылись двери во двор, то прямоугольник солнечного света буквально резанул по глазам. Я зажмурился, стараясь смотреть под ноги, и прошёл к воротам под одобрительное рычание лигурийских собак. Повторю: да, они рычали, но не на меня, а словно приветствуя мою недавнюю победу. Думаю, что более эмоциональные доберманы Милы вообще бы аплодировали, лизались и кувыркались через голову!

За чугунными воротами, прислонясь спиной к переднему колесу жёлтого «рено», прямо на земле сидел Арсен. Выражение лица — самое философское, между ног зажата прохладная глиняная амфора. Мой вечно нетрезвый сотрудник, так храбро проявивший себя в защите моих прав, пролез в такси первым, свернулся калачиком на заднем сиденье и пускает пузыри. Горбоносый водила устало улыбнулся мне:

— Ещё минуту, дорогой, и поедем. Я немного устал, э-э…

Подумав, я опустился на горячую землю рядом с ним.

— И вот в таких шоу ты участвуешь?

— Это был не я.

— Извини, тупанул. Тот был ниже ростом, сутулый, злой, а мышцы — словно связанные из альпинистских канатов. Я чудом кулаки об него не переломал.

— Ты что, реально мне веришь, да?.. — Арсен было дёрнулся, но вовремя остановил сам себя хлопком по уху. — Дорогой, я таксист, мне всякие люди попадались, но такой, как ты, — в первый раз! Как ты выживаешь в этом вашем «Херсонесе», э-э?

Теперь настала моя очередь многозначительно улыбнуться и философски повести плечами. Он хмык-нул, я тоже, а спустя полминуты мы оба ржали в полный голос как сумасшедшие. Спроси, зачем и почему? А мы не знаем. Просто так, и как хотите, и всё…

До музея добирались долго, наш водитель скрипел зубами, морщась от боли, и старался вести машину максимально аккуратно. Видимо, умудрился как-то натереть штанами в промежности. У нас, мужчин, такое бывает в жару, когда пот и грубая ткань. Но зато он аккуратно довёз нас до самых ворот, пожал мне руку на прощанье и чисто по-кавказски поклялся, что теперь он у меня «в долгу».

Когда машина укатилась в клубах золотистой пыли, я вдруг понял, что он пожимал мне правую ладонь, ту самую, что была распахана каменным ножом Гекаты едва ли не до кости. А боли-то и не было. Я потянул за чёрную ленту, она соскользнула вниз, открывая тонкий, едва заметный белый шрам. Вот как они это делают? Да за такие фокусы старина Дэвид Копперфильд просто удавился бы на месте…

Протрезвевший Диня в низком шутовском поклоне распахнул передо мной дверь. В музейном саду была тишина и прохлада, Сосо как раз накрывал на стол. Пользуясь моментом, я оставил нашего полиглота дышать озоном у фонтана, сбегал в душевую, а потом даже успел посидеть за рисованием у себя в комнатке. Прослушал пару длинных звуковых от встревоженной мамы, одно очень короткое — от отца, с просьбой не воспринимать маму всерьёз, а больше меня никто не искал.

Рисунок девочки Гекаты получился лучше, чем её же в образе старухи. Вот своего недавнего противника волкодлака мне удалось изобразить быстро и легко, хотя и немного похожим на того же добродушного Арсена. Ну, бывает такое, так руку повело, переделывать не буду, нет настроения. А потом вдруг раздался телефонный звонок:

— Грин? Вы где?

— Добрый день, Феоктист Эдуардович, — немножечко удивившись, ответил я. — На данный момент в музее, в своих апартаментах.

— Но я не в музее, а потому волнуюсь. И ради всего, что вам святого, отвечайте уже гекзаметром!

— Нигде не шлялся я, а лишь сходил походом на Гекату. Но не один, друг верный был