ЧВК Херсонес. Том 3 - Андрей Олегович Белянин

— Я тебя убью.

— Щем? Вот з-заберём золотую н-нитощку, и можешь меня ей за-ду-шить…

— С наслаждением, — простонал я, но деваться было некуда.

С собой ни телефона, ни банковской карты, а ехать до Севастополя на такси влетит, наверное, тысяч в пять как минимум. Здесь меня никто не ждёт, просить у прохожих телефон, звонить по служебному номеру директору бессмысленно, он всегда уходит с работы на закате.

Номеров Германа и Светланы я наизусть не знаю, кстати, вроде бы у Гребневой и сотового нет. А если нас сюда доставила сама Мила Эдуардовна, то только она и вернёт обратно. После исполнения задания, разумеется. Других вариантов нет.

Всё ещё неслабо пьяненький Диня потянул меня за собой. Мы прошли по ухоженной, чистенькой набережной, где повсюду фланировали загорелые люди, носились беззаботные дети, преследуемые усталыми родителями в дурацких футболках «Лучший папа» и «Моя мама замужем»; красивые девушки в бикини или тончайших, полупрозрачных платьях, не скрывающих ровно ничего; хохочущие толстухи, которым было бы желательно то же самое как раз таки скрыть, выгуливали мопсов, шпицев и корги. Бесноватая молодёжь сновала на самокатах, скейтах и роликах, чудом никого не убивая.

Шумела ресторанная музыка, в воздухе разливался манящий аромат кофе, шашлыков и чебуреков, вино продавали на розлив, от обилия цветов, фруктов, пахлавы, щербета и всяческого мороженого рябило в глазах. Казалось, что щедрый Гурзуф жил собственной курортной жизнью, искренне стараясь влюбить в себя всех и каждого. И у него всё это получалось. Однозначно.

Мы шли по набережной быстрым шагом, насколько было возможно, плавно поднимаясь в гору, и вот перед нами открылись два дома, стоящие рядом как братья, а перед каждым на постаменте высились бронзовые фигуры первого импрессиониста России и мирового оперного певца. Кто более ценен для матери-истории, я судить не берусь. Но если чисто в плане популярности, то Шаляпин, конечно, куда более раскручен во всех смыслах.

— Почему сюда? — на минуточку удивился я, когда Денисыч вдруг потянул меня за руку, сворачивая между памятниками двум знаменитым друзьям. — Ведь ворота закрыты.

— Не смеши, я этот замо́к ногтем вскрою, — парировал он.

— Но тут охрана, четыре человека в форме! Мышь не проскочит.

— Ну, зёма, это тока если коты будут смотреть в нужную сторону…

Два добермана выросли словно из-под земли, с яростным лаем бросаясь на охранников музея Коровина. Естественно, мужики даже не подумали защищаться, а дружно прыснули во все стороны, перепрыгивая через перила и удирая вверх по мощёной улочке.

Хотя о чём я? От атаки добермана вообще нет защиты (проверено на собственной шкуре!), а напомню, что няшек и пусек было аж двое. И они оба знали, как произвести впечатление. Мила появилась через минуту:

— Ай-яй, плохие собаченьки! Не сметь есть чужих дяденек, они на службе! К тому же наверняка потные и невкусные…

Как по мне — так себе комплимент для вневедомственной охраны. Но пока четверо побледневших героев пытались вернуть себе утраченную мужественность и привести себя в порядок, сестра нашего шефа в просвечивающем коротком белом платьице, без нижнего белья, хлопала ресничками, умоляя не сердиться на её ангелочков. Отказать ей было невозможно — это значило до глубины души обидеть двух пёсиков. Что, пожалуй, полноценно приравнивалось бы к суициду. Но зато давало нам совсем немножечко времени…

Короче, за эти пару минут мы не только взлетели вверх по лестнице, но ещё и успешно проникли за ворота и далее — внутрь дома, вскрыв кодовый замок. Если что, то вскрывал не я, это наш полиглот. Откуда у него такие знания и таланты, спрашивать было бессмысленно.

Не то чтобы не скажет или не знает, а, скорее всего, просто не помнит. Мало ли чего и где он понахватался по пьяному делу? Не удивлюсь, если он и адронный коллайдер собрать способен при случае. Отсутствию сигнализации тоже не стоило удивляться, строгая Мила Эдуардовна явно была по маковку замешана в этом деле…

В полутёмной прихожей царили классические музейные запахи: пыль, тлен, старое дерево, новая краска, корвалол и скипидар. Возможно, помещение и вправду готовили к открытию после реставрации, но пока мы могли свободно обойти все восемь комнат, обнюхать все закоулки и, как водится, на первый взгляд, ничего необычного не найти.

— Выпьем для начала?

— Как говорил Пикассо: «Выпейте за меня, друзья мои, я не могу больше пить…»

— Почему?

Мне пришлось напрячь память и прочесть всё стихотворение наизусть:

Выпейте за меня, друзья мои. Я не могу больше пить.

Испанское вино так сгустилось в моих жилах…

Врачи говорят, мне недолго осталось жить.

Пора идти к той, что меня заслужила.

К той, что ждала терпеливо от всех трёх жён.

К той, что не ревновала к сотням любовниц.

К той, пред которой вечно я обнажён,

Стоя в зелёном кругу олив и смоковниц.

К той, что смотрит с лица любого холста,

Что улыбается белозубо с белой бумаги.

Жизнь художника наивна бывает или проста,

Но истина всегда колеблется на острие шпаги,

Которой ты молча убиваешь усталого быка.

И вместе с ним заливаешь кровью своей арену.

Рисуй каждый миг, пока ещё крепка рука!

Пока вдохновение держит каждую сцену!

Запомните, какой это дивный восторг — творить!

Дышит грудь, ясен взор, и тело ещё не дрябло,

Друзья мои, я уже не могу больше пить.

Выпейте за меня и простите старого Пабло…

— Не надо трагизма, бро, я тебе верю, — Денисыч преспокойно налил себе и уселся в скрипнувшее кресло великого художника, самым наглым образом скидывая на меня всю основную работу. — Струна Орфея точняк где-то тут!

— И ты уверен, что Шаляпин не увёз её с собой в эмиграцию, а оставил на память другу?

— Ф эмигр-ции… эмирграции… ф э-ми-г-ра-ац… тьфу! Ну чё ты хощешь, я же датый? Ищем здесь, а потом идём… не знаю куда… но с позором! Обпоз-позорен-нные оба!

Культурных слов не было, одна латынь на языке: Absit![6]

…А в общем и целом я неожиданно неплохо провёл время. С удовольствием прогулялся по закрытому музею, посмотрел на всё, что мне казалось интересным, сравнил наличие оригиналов по мелочи с хорошими копиями в массе, улыбнулся состаренному мольберту, стопудово не принадлежавшему мастеру, но в целом признал, что все экспозиции смотрятся вполне