Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

и никак не мог он отказать в просьбе. Жар в этот раз ощущался сильнее. Тогда Кай взял у городских торговцев черепаший панцирь, усилил им свой тигровый халат, подбил ботинки, вылил на себя два ведра воды и пошел в самое пекло.

Пока вода испарялась, Кай успел добраться до братьев и что есть мочи крикнуть: «Остановитесь!»

Гао и Сяо услышали Кая и прекратили состязание.

«Что-то мы разошлись», – молвил низким басом Гао.

«Что-то мы заигрались», – повторил за ним Сяо.

Братья извинились перед Каем, и тот, довольный, отправился в родной городок, где его приветствовали как спасителя.

Но не могли Гао и Сяо без любимого дела и спустя какое-то время опять встретились, чтобы сойтись в поединке. Обмелели реки, вспыхнули лесные пожары, погибли животные.

Со всей округи шли люди к губернатору Каю, чтобы просить его заступиться. Никак не мог отказать им новый губернатор, но жар был так силен, что ему пришлось взять из казны чешую дракона, укрепить ею тигровый халат и ботинки, подбитые черепашьим панцирем, вылить на себя три ведра воды и побежать к соревнующимся братьям.

«Прекратите!» – крикнул Кай.

Братья поникли, но вняли зову.

Долго ли, коротко ли странствовали Гао и Сяо по миру. Но разве могли они обойтись без состязания?

К тому времени Кая избрали царем. Когда стало ясно, что братья опять соревнуются, повелел он своим подданным рыть глубокие колодцы, каких никогда прежде не делали, и строить над ними башни такой высоты, какой они только смогут, а сам пошел в царскую сокровищницу, взял там перья феникса, покрыл ими свой тигровый халат и ботинки, усиленные панцирем черепахи и чешуей дракона, вылил на себя четыре ведра воды и отправился к братьям.

«Стойте! – крикнул он. – Похоже, никак не сможете вы без борьбы».

Братья согласились.

«Тогда прошу вас не делать этого здесь. За той тучей в небесах вам будет гораздо лучше».

Гао кивнул, но Сяо возразил:

«Туча растает, а ты уже не сможешь прийти, чтобы остановить нас».

«Это верно, мудрый Сяо. Но я велел рыть глубокие колодцы и строить над ними башни до самых небес. Они будут выбрасывать в небо копоть и дым, а вы, прячась за ними, сможете соревноваться столько, сколько захотите».

Понравилась братьям идея, и они решили помочь людям, отправив семь духов вдохнуть в башни жизнь, чтобы те выросли еще больше и никогда не разрушились.

Так появились Башни, которые мы знаем. Так появился мир, существование которого они поддерживают. С тех пор Гао и Сяо, скрытые Завесой, кружат по небу и совершают за день три Оборота, в бесконечном соревновании проверяя силу и ловкость друг друга.

***

– Так рассказывают у нас, дорогой Гней Пинарий, – закончил Дэмин. – Как видите, ни слова о либерах. Заслуга людей не так велика, как бы хотелось это представить вам. Нет, я не против союзов, вы правы, что сейчас они нужны миру как никогда. Но давайте будем честны. Никто ни до, ни после не смог построить ничего, что хотя бы близко сравнилось с творениями богов. И отчего бы полагать, что наше поколение сможет превзойти все предыдущие?

– Легенды… Сколько в них правды? – Гней Пинарий явно не собирался сдаваться. – Наши историки зафиксировали рождение множества из них. И истины там, как правило, не так много. Впрочем, я нисколько не умаляю мудрость кайанских чиновников. Ваши хроники заслуживают такого же уважения, как наши летописи. Было бы интересно узнать, что говорят они.

– Кайанские хроники ведутся со времен правления Гунбанди, основателя Империи и первого императора, – вмешался Цзиньлун. – В них вряд ли можно найти что-то о строительстве Башен.

– Что ж, значит, либеры в этом были первыми, – усмехнулся трибун.

Дэмин фыркнул и обиженно надулся, словно слова Гнея Пинария задели его лично. Разговор сам собой затих, и трибун скоро откланялся. Затушили костер. Какое-то время чиновник недовольно ворчал себе под нос, но вскоре уснул, а Цзиньлун долго еще ворочался, пытаясь отогнать образы убитого им либера. Он нарушил то, что обещал себе никогда больше не нарушать. Забрал жизнь – величайшую ценность, которая есть у человека.

***

Легенда напомнила о прошлом. Прошлом, которое, казалось, давно позабыла. Куда более далеком, чем все, что связано с Аврелием. Когда силы были велики. Почти безграничны.

Прижала уши. Вспомнила о других. С ними могли быть проблемы. Всегда с трудом находили общий язык. Конфликтовали. Какими стали сейчас? Изменились ли так же сильно? Или, быть может, сгинули в пучине времен? Нет, мир устроен не так. Их еще сведет судьба. На одной ли стороне окажутся?

Прижалась к Возлюбленному. Спит. Вокруг тишина. Обернулась. Провела рукой по прекрасному телу.

Скоро. Скоро все встанет на свои места. Она умеет ждать, какой бы пожар ни полыхал внутри. Как бы ни были сильны чувства. Каким бы горячим ни становилось тело. Скоро он будет с ней. Ведь так заведено испокон веков.

***

Время шло. Они продолжали двигаться в сторону Патеры, стараясь обходить деревни стороной и делая исключения только для того, чтобы пополнить припасы. Начавшиеся дожди размыли дороги, но прибили каменную пыль к земле, вернув миру прежний облик. Гао и Сяо изо дня в день проходили над головой от жезла к лире, Оборот за Оборотом повторяя свой неизменный путь по небосклону. Все с тревогой поглядывали на Завесу, но пока не было похоже, чтобы падение Башен как-то ее изменило.

Гней Пинарий все чаще стал присоединяться к ним вечерами, ведя с Дэмином бесконечные споры о временах, свидетелей которых уже не осталось в живых. Оба они были весьма эрудированы, а самые жаркие дебаты всегда возникали вокруг фигуры Аврелия. И Гней Пинарий, и Дэмин ненавидели его, но каждый по-своему. Трибун признавал, что древний полководец сделал много для либеров, но не мог простить, что тот передал власть Культам. Чиновник и вовсе видел в нем жестокого тирана и самодура, который действовал во вред не только собственному народу, но и всем остальным. Цзиньлун иногда вмешивался в споры, но в целом они казались ему бесполезными. Зачем думать о прошлом, если настоящее дает куда больше поводов к размышлению?

Сяомин постепенно оттаяла. Сначала изредка, но со временем все чаще начала улыбаться Цзиньлуну, смеяться над его шутками и, как и прежде, искренне восхищаться всем новым, что попадалось ей на глаза. А восхищаться было чем. Семиградье отличалось от Кайана: буковые леса, бесконечные поля ржи