Хочу назвать женой - Виолетта Иванова

что тяжелая от тебя. Не насильничал я ее. Не смог бы. По любу она была мне, в сердце моем жила. Хотел с батькой своим переговорить, чтобы сватов к ней заслать. Думал, что после вашей свадьбы поговорю. А оно вон как обернулось.

— Ты искал ее? — голос Ивана был глухим, в глубине билась боль.

— Искал. Никто ее после того дня не видел. До сих пор себя ругаю, что не остался там, не увел с собой. Пришел на следующий день и не нашел ее. Тетка Пелагея сказала, что Алаяна сбежала.

Они оба прислонились спинами к стене дома, возле которого прятались от любопытных глаз, замолчали.

— Скажи, как она тебе о ребенке сказала, — тихо попросил Иван.

Гришка нахмурился, пожевал губами. Говорить правду не хотелось.

— Я обнять ее хотел, сказать, что жениться на ней хочу, а она сказала, что тяжелая от тебя и женой моей не станет.

Гришка врал, а у самого в груди боль крутилась такая, что сжигала его изнутри. Не обманывал он Ивана, он и вправду влюбился в Алаяну, женой своей хотел назвать. Даже если бы отец был против, просто увез бы ее подальше, нашли бы они себе место. Любил бы он ее. Он и сам не мог сказать, что находило на него каждый раз, когда видел ее, хотелось схватить, к груди прижать и не отпускать. Целовать хотелось до одури, любви ее хотелось, тела голого, чтобы целовать и ласкать. Ревновал он страшно Алаяну к Ивану, видел, как парень смотрит на девушку, как она взгляда с него не сводит. Но и знал, что сестра никому Ивана не отдаст. Вот и ждал их свадьбы, чтобы потом посватать Алаяну за себя. И когда в тот день пришел к ней, представил ее в объятиях Ивана и на него такая злость накатила, что уже не понимал, что делает, хотелось наказать, сделать больно. И казнил себя каждый день, когда Алаяна пропала. Он днями не спал, носился по селу на коне своем, весь лес обошел. Она словно сквозь землю провалилась. Понял, что без тетки Пелагеи тут не обошлось, даже хотел ее прижать, чтобы она правду ему рассказала, но решил пока не трогать ее. Вот станет их родственницей, тогда с разговором придет к ней. Он уже все передумал, даже о самом страшном, наблюдал за Иваном, за Пелагеей.

— Хорошо, — тяжело вздохнул Иван, когда послышался голос Лады, которая звала его. — Если узнаю, что хотел ее снасильничать — не пожалею, не посмотрю, что ты брат жены моей.

Иван ушел, а Григорий опустил голову. На душе было тошно. Впервые он полюбил девчонку, а повел себя так, что она была готова биться с ним до смерти. Гришка привык, что все девчонки в селе сами готовы лечь с ним, а Алаяна словно сторонилась его, вот и злился, ревновал ее к Ивану, хотел сделать ей больно, а потом приласкать, зацеловать, сказать, что любит и жизни своей без нее не видит. Что ему мешало просто подойти и поговорить с ней? Может и смогли бы они поближе стать, а потом взял бы ее в жены. Он никогда себе этого не простит. Ваньку не было жалко, поступил с Алаяной как подлец, так пусть и расхлебывает то, что заслужил. И сестру он свою знал хорошо — не даст она покою Ивану, за горло держать будет, все по-своему вывернет.

Свадьба гуляла до самого утра. Молодых отпустили раньше, отвели в их комнаты. До свадьбы староста сделал большую пристройку к своему большому дому в три комнаты и небольшую кухню. Отпускать свою дочь в убогий дом Матвея не хотел. Пусть Ивана примаком будут называть, ему на это плевать. Да и сама Лада никогда бы не стала жить с Пелагеей. Никогда староста не любил эту подлую бабу, у которой был такой ядовитый язык, что старался меньше общаться с ней.

Как прошла ночь у новобрачных, никто не знает, но Лада утром вышла из своих комнат недовольная и злая. Иван сидел за столом, глядя куда-то в миски с едой. Староста смотрел на них и ухмылялся.

После обеда Иван сказал, что хочет сходить домой, забрать кое-какие вещи. Лада собралась идти с ним, но он резко отказал.

Иван шел к дому и думал, о чем и как спросит у своей матери. Она уже хлопотала в кухне, отца дома не было, он так домой с вечера не вернулся, пропал где-то по дороге от дома старосты.

— Мать, скажи мне правду, почему ты выгнала Алаяну? — Иван тяжелым взглядом смотрел на Пелагею, которая пыталась напустить на себя грозный вид. — Говори или я выбью из тебя правду.

— А что говорить? — огрызнулась она. — Ты с ума по ней сходил, о Ладушке забыл. Ты думаешь, я разрешила бы тебе жениться на этой сироте? Пусть она трижды красавица, но она бедная, ничего не даст тебе.

— Я любил ее, — выдохнул Иван, опуская голову.

— Люби-и-и-ил, — передразнила его мать. — Вы все словно с ума свихнулись из-за этой девки. Отец твой смотрел на нее, да все парни села вокруг нашего дома дорогу утоптали, чтобы только глянуть на нее. Скольких я гоняла, не счесть. Гришка вон торчал в нашем доме. И в тот день я застала Гришку в каморке у девки. Хотел повалять ее, да сбежал. Вот я и отходила ее рубелем, выгнала из дома нашего, хватит с меня терпеть эту шаболду приблудную.

— Ты знаешь, что она ребеночка от меня ждала? — Иван всмотрелся в лицо матери.

Она дернулась, но парень понял, что женщина знала, и замычал, как от сильной боли.

— Она дитя моего потеряла. Ты убила сына моего, — прохрипел он, закрывая лицо руками.

Женщина осела на скамью, в ужасе закрыла рот ладонью. Она знала, что боги не простят ей этого. Теперь все что угодно ждать можно.

Иван молча поднялся и вышел из дома. Оставаться здесь не было сил. Он долго бродил по селу, пока его не догнал какой-то мальчишка.

— Иван, тебя староста ищет, — запыхавшись, проговорил сорванец.

— Зачем я ему? — спросил Иван.

— Отца твоего в реке нашли. Утоп, говорят.

Два последующих дня прошли в похоронных хлопотах. Никто не мог сказать, что Матвей забыл у реки и как в воде оказался. Когда справляли по нему сороковины, Пелагея подошла к старосте.

— Прошу, возьмите меня к себе в дом, прислугой буду рядом с сыном. Чем смогу помогу молодой семье. Им же мои слово да пригляд не помешают.

— Нет, — мужчина