Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

пяти тысяч. Полоска даже не дрогнула на глаз. Грим стоял над тёмным пятном в белом песке и считал. Семьдесят таких. Может, восемьдесят. Семьдесят безликих, каждый — день выслеживания, заход, выстрел, поглощение.

И с каждым — новый голос.

Этот пришёл тихим. Не личность — обрывок. Что-то, что когда-то было кем-то и забыло, кем. Бормотнуло без слов и растворилось в общем хоре, как капля в реке. Их давно перевалило за полторы сотни. Грим не считал — считать голоса значило кормить их вниманием. Знал одно: с каждым безликим в черепе становилось теснее.

«Ещё один», сказал третий. Спокойно, без укора. «Скоро их будет больше, чем тебя».

Грим не ответил. Третий был прав чаще, чем хотелось. Это его и делало опасным.

Но математика не сходилась — и Грим это чувствовал раньше, чем сформулировал. Раньше мысль приходила одна, голая: «есть», «бить», «уйти». Теперь мысли стали цепляться друг за друга, выстраиваться, как позвонки в хребет. Месяц в Лесу, трое суток без сна против ста двадцати семи спорящих — что-то в нём натренировалось думать дольше одного слова. Он не знал, благодарить за это голод или голоса. Может, и то и другое. Может, разницы нет.

Математика была такая: каждый Гиллиан давал триста-четыреста ОО и один голос. Триста очков — польза. Голос — цена. И цена росла не линейно. Чем больше масса, тем чаще нужно есть. Чем чаще есть, тем больше голосов. Чем больше голосов, тем тяжелее держать семьдесят процентов, на которые маска подняла дно. Но дно — это дно. Над ним ещё нужно стоять самому.

Воронка. Не в песке. В нём самом. Чем быстрее идёшь к рангу A, тем глубже тонешь в чужих.

Грим пошёл дальше. На восток, к скоплению рейацу, которое чувствовал третий день: десяток размеренных сигналов, бредущих вместе. Стадо. Кормовая база на ногах.

Шёл и думал. Это было новое — думать на ходу, не останавливаясь, не залегая в нишу. Тело несло само, ноги нашли ритм, а голова работала отдельно, разбирала вчерашнее, сегодняшнее, завтрашнее. Раньше так не умел. Раньше был хвост, зубы и дыра. Теперь между дырой и зубами появился зазор, в который что-то поместилось. Расчёт. Сомнение. Вопрос, на который система отвечала «Запрос отклонён».

Например: зачем.

Двадцать пять тысяч — и он Аджукас. А дальше? Система показала слово и замолчала. За Аджукас — что? Ещё порог, ещё цифры, ещё голод? Дыра не наполнялась. Сколько Грим ни жрал — мелочь, жабу, змея, стаю, сотню в Лесу — дыра отзывалась тем же: не сытость, а пауза. Намёк. Обещание, которое отодвигалось с каждым глотком, как горизонт отодвигается от идущего.

«Её нельзя наполнить», сказал второй, паучий. Редко вмешивался теперь. «Мы все так думали. Каждый. Жрали, чтобы заглушить. Не заглушается».

— Тогда зачем жрали, — сказал Грим. Вслух. Скрежет из драконьей пасти, слова, собранные из рычания.

Второй не ответил. Не знал. Никто из них не знал. Они жрали, потому что были голодны, а были голодны, потому что жрали. Колесо без оси. Грим был тем же колесом, только с именем, написанным на ободе.

Стадо он увидел к концу дня.

Девять Гиллиан. Брели цепью между низких скал, одинаковые, безмолвные, маски-овалы тусклые в лунном свете. Грим залёг — насколько может залечь тридцатиметровое тело — за грядой, опустился на одно колено, рука в камень для опоры. Старая привычка из тела ящера, бесполезная и нужная одновременно: засада не работает, когда ты ростом со скалу, но тело помнило, как прятаться, и Грим не спорил с телом.

Девять. По триста с лишним каждый. Почти три тысячи ОО, если взять всех. Десятая часть пути за один заход.

Он выбрал крайнего. Отбившегося, как первый. Начал считать заход — угол, дистанция, куда бить, чтобы детонация не зацепила соседних и не подняла стадо.

И тогда крайний обернулся.

Не сместил маску на градус, как делают безликие, натыкаясь на препятствие. Обернулся. Целенаправленно. Маской — к Гриму, через всю гряду, через сто метров камня и песка. Нашёл его. Увидел.

Грим замер.

Маска чужого Гиллиана была не пустой.

Не драконья, как у Грима. Другая. Но — своя. По белому овалу шли борозды, складывались в подобие лица: глубоко посаженные провалы вместо глаз, рубец поперёк, будто кто-то когда-то рассёк кость и она срослась неровно. Не орнамент системы. Шрам. След чего-то, что с этим существом случилось и что оно запомнило. А запоминает только тот, кто есть.

[Обнаружено: Гиллиан][Аномалия: индивидуализированная маска][Статус сознания: активен][Стабильность субъекта: неизвестна]

Активен. Как он.

Чужой смотрел. Не нападал, не бежал, не брёл дальше. Стоял и смотрел — восемь безликих за его спиной продолжали тащиться в никуда, а он один развернулся к Гриму и держал маску ровно. Узнавание. Один проснувшийся узнал другого через сто метров мёртвой пустыни. Как двое зрячих в толпе слепых.

Грим поднялся в полный рост. Прятаться больше не было смысла.

Они стояли друг напротив друга. Два чёрных исполина под неподвижной луной, два лица среди безликого стада. Грим чувствовал рейацу чужого: ровное, плотное, без паники. И ещё — голод. Тот же, что в нём. Дыра. У этого тоже была дыра.

Чужой сделал шаг. Медленный. Не атака — приближение. Грим напрягся, серо начал копиться в маске на рефлексе, гребень загудел. Но чужой остановился в тридцати метрах. Поднял руку — длинную, нелепую, с пальцами, которых не чувствуешь по отдельности, Грим знал это ощущение наизусть. Раскрыл ладонь. Пустую.

И заговорил.

Не словами. У Гиллиана нет слов — глотка не та, сделана для рёва, Грим прошёл через это, когда лепил из рычания собственное имя. Чужой говорил рейацу. Толкнул в сторону Грима импульс — направленный, осмысленный, не давление, а сигнал. Грим принял его лицом, маской, гребнем. И понял. Не перевёл — понял, как понимают чужую боль, не зная языка.

Ты тоже.

Два слова. Тот же вес, что в его собственном «я», взятом на четвёртый день из рыка. Ты тоже — значит, я не один. Значит, нас двое таких в этом мире, где имена не нужны.

Грим стоял. Серо стыл в маске неразряженным.

В черепе поднялся хор.

Не плавно — лавиной. Все голоса очнулись разом, и впервые за недели они говорили в одну сторону. Не спорили между собой — давили на него, согласно, слаженно, как стая из пятой главы, только теперь их было не пять, а все.

«Жри», сказал бычий. Грим думал, тот ушёл навсегда после Леса. Не ушёл. Ждал. «Триста очков. Может,