Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

— Даром он не расскажет, — сказал Костя. — Такие даром не отдают. Расскажет ровно столько, чтоб мы спустились поближе. А там сожрет. Уходим.

Он развернул их и погнал к выходу, к серому свету, прочь от ласкового голоса из-под земли. Но пока шли, Костя знал, что вернется. Не сегодня. Но вернется.

Ему очень хотелось узнать, что наверху.

А голос все звал вслед, тише и тише, пока не растаял в камне:

— Приходи-и-и, спаси-и-итель. Я тебя запо-о-омнил. Ты вернешься. Вы все-е-егда возвраща-а-аетесь…

Глава шестая. Выводок

Утро четвертого дня они провели, считая чужие кости.

Сидели у стены часовни, разложив на тряпке добычу. Пятнадцать бельм слепышей, мутных, как рыбий глаз. Игла Плакальщицы. Лавка брала бельмо по три искры, иглу за четыре. Сорок девять, если сдать подчистую, плюс одна в казне.

Пятьдесят. Компас стоил шестьдесят.

— Десяти не хватает, — сказал Курт. Он пересчитал уже трижды и все не мог поверить, что арифметика не поддается. — Десяти паршивых искр.

— Значит, идем добывать десять, — сказал Костя.

— Идем добывать, — согласился Бьорн.

Он сидел, привалившись к камню, и обкусывал заусенец. Плечо замотано в чистую тряпку, Костя вчера сменил. Затягивалось быстро, быстрее, чем у людей. Может, зверь в нем и лечил.

Дэн разглядывал свою панель, шевеля губами. Нора чинила стрелу, и стружка падала ей на колени.

Тихо было. И тепло. Костя поймал себя на том, что ему хорошо, и разрешил себе посидеть так пару минут.

— Слышь, Бьорн, — сказал Дэн. Он бросил панель и повернулся к здоровяку. — А ты кем был?

Бьорн поднял на него глаза.

— Когда?

— Ну, до. При жизни.

Бьорн подумал. Он всегда сначала думал, потом говорил.

— Рыбак, — сказал он. — Ходил на сейнере. Двадцать два года.

— И как там?

— Холодно. — Бьорн выплюнул заусенец. — Мокро. Вонько. Хорошо.

Дэн засмеялся. Смех у него был еще детский, и в мертвом лесу звучал странно.

— А умер как?

— Дэн, — сказал Костя.

— Да чего, я же просто…

— Нормальный вопрос, — сказал Бьорн. — Тут все мертвые, чего стесняться. Пошли на дно. В феврале. Кренануло, и все, за полторы минуты.

Он сказал это без выражения, как говорят про погоду.

— Нас было девять. Я вытащил трех, до люка дотянулся, выпихнул. За четвертым полез и не успел. Вода уже пошла, а он застрял по бедра, зажало его. — Бьорн помолчал. — Смотрел на меня и говорил: иди, Бьорн, иди. Я не пошел. Тянул. Так и остались вдвоем.

Никто ничего не сказал.

Костя смотрел на него и думал, что этот здоровенный молчаливый мужик, который в первый же день сказал «своих не бросаю», сказал это не для красоты. Он это оплатил.

— И как ты… — Дэн сглотнул. — Как ты с этим потом?

— Никак, — сказал Бьорн. — Я потом умер.

Он усмехнулся в бороду. Шутка была так себе, но Дэн ее принял и заулыбался.

— А ты, Нора?

Нора не подняла головы от стрелы.

— А что я.

— Ну кем была. Ты же стреляешь, как… ну ты видела вообще, как ты стреляешь?

Она провела ножом по древку. Стружка упала.

— Отец учил, — сказала она. — С восьми лет. У нас за домом было поле, и он повесил щит на сарай. Каждый день по сотне выстрелов, хоть дождь, хоть что.

— И потом?

— Потом я бросила. В семнадцать. Не брала в руки пятнадцать лет. — Она подняла лук, поглядела на него, будто впервые. — А тут взяла, и как будто вчера положила. Руки помнят. Мне это в первый день сильнее всего не понравилось.

— Почему?

— Потому что значит, кто-то знал, что мне дать, — сказала Нора. — Кому лук, кому нож. Не выбирают вслепую.

Костя это отметил. Она была права, и мысль была неприятная.

— А умерла как? — не унимался Дэн.

Нора наконец на него посмотрела. Взгляд у нее был такой, что пацан отодвинулся.

— Меня убили, — сказала она. — Все, вопросы кончились.

И вернулась к стреле.

Повисло молчание. Костя вдруг понял, что из них пятерых она одна не умерла от беды или от глупости. Ее убил человек. Кто-то живой, с руками, с лицом. И, судя по тому, как она замолчала, дело было не в грабителе в подворотне.

— Я в страховании работал, — сказал Курт в тишину.

Все обернулись. Он не ждал, пока спросят, и это было на него не похоже.

— Отдел оценки. — Он смотрел поверх их голов. — Знаете, чем я занимался? Считал, сколько стоит человек. Буквально. Приходит бумага: инвалидность, ожог, потеря кормильца. Я сажусь и вывожу цифру. Столько за руку. Столько за глаз. За ребенка меньше, чем за взрослого, потому что ребенок не приносил дохода.

— Это законно вообще? — спросил Дэн.

— Это работа. Кто-то должен. Я одиннадцать лет считал и был хорош. Меня повышали.

— А умер как? — спросил Дэн. Он уже не мог остановиться.

Курт хмыкнул. И вот тут в его усмешке было что-то живое, не обычная его кислота.

— По статистике, — сказал он. — Меня сбило машиной на переходе. У меня, между прочим, в отчетах эта вероятность проходила как пренебрежимо малая. Я сам ее считал. Ноль целых ноль сколько-то там процента. — Он развел руками. — Одиннадцать лет объяснял людям, что с ними этого не случится. Досчитался.

Он замолчал. Костя смотрел на него и впервые за все дни видел перед собой не мерзавца. Перед ним сидел человек, которого сломали задолго до Башни. Одиннадцать лет вычислять, сколько стоит чужой глаз. После такого поверить, что люди не цифры, довольно сложно.

Мысль была неудобная, потому что жалеть Курта Костя не собирался.

— Ладно, — сказал он и встал. — Посидели. Нора, ты вчера говорила, что знаешь, где что лежит. Нам нужно десять искр, а лучше пятьдесят. Где брать?

Нора отложила стрелу.

— Есть место, — сказала она. — Только вам не понравится. Выводок. Часа два к востоку, лес идет под уклон, а в низине лощина. Земля там мягкая, как мокрый хлеб, и вся из костяной крошки. Там оно и родится.

— Что родится?

— Все, что по лесу ходит. Скелеты, слепыши. Их тысячи, и они откуда-то берутся. Вот оттуда.

Костя почувствовал под ложечкой знакомый холодок.

— Богато там?

— Очень. Оттуда никто ничего не выносил, потому что оттуда не выходили. — Она поглядела ему в глаза. — Я сунулась в первый день. Одна. Постояла на краю и ушла. Впятером, может, и получится. А может, и нет. Врать тебе не буду.

Бьорн крякнул и стал подниматься. Он вставал долго.

— Ну пошли, — сказал он. —