Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

умел. За два месяца не научился: не с кем было. Сейчас он попробовал. Собрал в маске не серо — намерение, мысль, спрессованную до толчка, как сжимал перед выбросом, только мягко, без взрыва. И толкнул в сторону рогатого. Одно. Простое. То, что было правдой:

Кто вы.

Толчок вышел корявый — как первое его «Рааа» из глотки ящера, как первый серо, ушедший не туда. Рогатый дёрнул маской, на миг сбился — не ждал ответа от чужака, который, по всему, должен был только фыркать и щетиниться. Потом понял. И качнул маской — медленно, обозначая: идём. Развернулся вполоборота, приглашая в сторону, откуда пришёл. На юго-восток. Дальше.

Не ответ. Приглашение к ответу. «Кто мы — увидишь, если пойдёшь».

Грим стоял. Пятеро ждали. Луна не двигалась.

Зарок держался в нём как стержень. Если стая попросит его съесть лицо — он уйдёт, и пусть потом приходят за ним хоть всемером. Но пока никто не просил. Пока ему всего лишь предлагали посмотреть. А любопытство — то новое, что шевельнулось в груди на пороге ранга, — тянуло сильнее осторожности.

«Идёшь?» — спросил третий. В кои-то веки без подвоха. Просто хотел знать, как и Грим.

Иду, ответил Грим. Себе. И шагнул из кольца — не прорываясь, а сквозь расступившихся панцирных, которые раздвинулись ровно настолько, чтобы пропустить, и сомкнулись за спиной. Не ловушка. Строй. Он встал в строй.

Впервые за всё своё существование Грим шёл не один.

Пятеро впереди и по бокам, шестой — он. Стая текла по белому песку на юго-восток, к чему-то, чего Грим не видел и не знал, и под маской это было странно — двигаться в чужом ритме, подстраивать шаг, чувствовать спиной чужие тела и не готовиться к удару из-за спины. Тело сопротивлялось. Тело двести с лишним дней знало одно: всё, что за спиной, — угроза. Грим держал тело. Учил его новому, как учил ходить на двух в Лесу, как учил глотку говорить.

Внутри сто с лишним голосов притихли. Не от страха. От того же, что и он, — от новизны. Даже бычий молчал. Даже паучий. Они все когда-то были в стае — Грим вдруг понял это, чувствуя, как хор замер, вслушиваясь. Каждый из них знал, каково это: идти не одному. И каждый помнил, чем это кончилось, — иначе не сидел бы сейчас в его черепе.

«Не привыкай», сказал третий совсем тихо, под самый шаг. «Стая — лучшее, что есть в этом мире. И худшее. Я знаю с обеих сторон. Просто… не привыкай слишком быстро».

Грим не ответил. Шёл.

Рогатый впереди вёл ровно, не оглядываясь, — как когда-то рубец уходил на запад, не оглядываясь, потому что доверие не оглядывается. Только рубец уходил один, а этот вёл за собой пятерых. Шестерых.

Луна стояла в зените. Та же.

Грим шёл под ней не один — и не знал ещё, спасение это или начало конца.

Но шёл.

Глава 14. Имена.

Стая шла два дня, и за два дня Грим не услышал ни слова.

Аджукас не говорили глоткой — глотка у всех была сделана для рёва, не для речи, Грим знал это по себе. Они говорили рейацу: короткими толчками, направленными, экономными. Не разговор — сигналы. «Стой». «Добыча справа». «Чисто». «Идём». Грубый язык, в котором помещалось ровно столько, сколько нужно охоте, и ни словом больше. Грим ловил эти толчки маской, гребнем, кожей и понемногу учился различать. Как когда-то учился читать тишину пустыни — высокий визг, низкий рёв, мёртвое безмолвие. Только теперь тишину заменяли чужие воли, и каждая имела оттенок.

Рогатого он научился различать первым. Тот вёл — и его сигналы были плотнее прочих, увереннее, без лишней дрожи. Когда он толкал «стой», стая стыла мгновенно. Когда «идём» — текла. Грим шёл рядом, чуть позади, как новичок, которого терпят, но ещё не приняли, и смотрел.

Смотрел и складывал.

Рогатый вёл не силой. Грим ждал силы — на ранге A вожаком должен быть сильнейший, так работала пустыня, так работал Лес, так работало всё, что Грим знал. Но рогатый, хоть и был крупнее панцирных и быстрее старика, уступал бы Гриму один на один — Грим чувствовал это, как хищник чувствует чужой предел. И всё же стая равнялась на него. Не из страха. Из доверия, выношенного временем, которого Грим не застал. Они шли за рогатым, потому что рогатый много раз приводил их к добыче и ни разу — в чужую пасть. Репутация. Валюта, которой Грим не владел, потому что всю жизнь был один и зарабатывать доверие было не у кого.

На второй день стая вышла на добычу, и Грим увидел, как они едят.

Стадо Гиллиан — семь безликих, бредущих низиной. Та самая еда, которой Грим набивал себя два месяца, заходя сбоку и бья серо в стык маски. Поодиночке, медленно, по одному за заход.

Стая взяла всех семерых за минуту.

Не массой — Гиллиан было не свалить массой, каждый втрое выше любого из них. Их валили уязвимостью. Тридцать метров роста держались на объёме, не на плотности: Гиллиан был рыхлым, медленным, разлитым по высоте, как башня из мокрого песка, — и вся его жизнь стягивалась в один стык, где маска сходится с чёрной мантией. Стая знала это, как знал Грим. Клюв ушёл вперёд — размытой полосой, так быстро, что песок не успевал взметнуться, — и закружил вокруг стада, рассекая, сбивая с шага, не давая безликим повернуться. Панцирные врезались в ноги — низкие, тяжёлые, подрубая опору, валя исполинов в песок, где их высота переставала значить хоть что-то. А рогатый бил по головам — точно, в стык маски, туда же, куда бил серо Грим, но без серо, просто чудовищным ударом кисти, разносящим белую кость там, где она тоньше всего. Опрокинутый Гиллиан был не страшнее опрокинутой башни: масса, потерявшая высоту, беспомощная грудой. А старик стоял в стороне, на гряде, и не двигался — только сигналил. «Левого — клюву». «Тот встаёт — панцирю». «Двое сходятся — врозь». Дирижировал. Видел всё поле разом и расставлял остальных, как Грим когда-то расставлял в голове ходы боя, только старик расставлял живых.

За минуту семь Гиллиан легли. Грим даже не успел вступить — всё кончилось прежде, чем он выбрал цель.

А потом стая поделила добычу. И вот это Грим запомнил крепче самой охоты.

Не дрались за куски. Не рвали наперегонки, как мелочь