Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

пошла в маску через гребень, через рога, через прорези глаз, плотнее и злее, чем когда-либо. Детонация. Шесть секунд — четыре с его маской. Но Гриму не нужно было целиться в суету боя, рискуя задеть своих. Ему нужен был только тот, на гребне. Один. Кровник. Носитель украденного лица.

Чужой встретил стаю играючи. Клюва — отбил наотмашь шипастым предплечьем, и клюв кувыркнулся в песок, оставив на наросте полосу своей плоти. Панцирных — принял на корпус, не сдвинувшись, слишком тяжёл, слишком плотен от сотен съеденных. Скола поймал за маску встречным ударом, и Скол, ведущий, мудрый, несущий стаю, на миг повис в чужой хватке, как добыча.

На миг. Этого мига Гриму хватило.

— Скол. Вниз.

Грим толкнул сигнал — корявый, как всё его, но Скол понял, потому что они три дня учились понимать друг друга, потому что имя — это привязь, а привязь работает в обе стороны. Скол рванулся вниз из чужой хватки, оставив в ней клок маски, упал в песок —

и открыл линию.

Грим выстрелил.

Красный конус ударил в чужого на гребне — в грудь, в кладбище заплаток, в самую гущу чужих лиц, наслоённых одно на другое. Детонация на ранге A, через уникальную маску, в упор, без помех. Камень гряды вскипел. Чужого подняло, развернуло, впечатало в скальный выступ за спиной. Заплатки раскололись веером — десятки чужих чешуй, пластин, осколков чужих масок брызнули в стороны, и среди них —

белый кусок с неровным рубцом.

Лицо рубца отлетело от тела убийцы и упало в песок отдельно. Свободное. Грим увидел это сквозь дым и пыль и не успел подумать, что чувствует.

Чужой был ещё жив. Детонация не убила — слишком плотен, слишком много в нём было съеденного, держащего форму. Он поднялся из воронки, дымясь, с проломленной грудью, из которой текла густая чужая кровь вперемешку с растворяющейся плотью заплаток. Поднялся — и впервые в его сигнале была не трапеза. Была ярость. Грим достал его. Грим, чужак сбоку, тот, кого он не считал, ударил так, как стая не умела.

И чужой пошёл на Грима.

Бросив Скола, бросив панцирных, бросив всё, — на того, кто проломил ему грудь. Прямо. Через расстояние, шипы вперёд, скорость, которой не ждёшь от такой туши.

Грим не успевал зарядить второй серо. Перегрев — тридцать секунд, маска ещё пылала после первого. Грим встретил кровника телом.

И тут он узнал, чего стоит ранг A в ближнем бою.

Хвост — вернувшийся, тяжёлый, навершие булавой — пошёл навстречу шипам, сбивая, отводя. Скорость, двадцать восемь, впервые не подводила: Грим ушёл с линии тарана не на сантиметр, как уворачивался ящер, а чисто, в сторону, и чужой пронёсся мимо, вспоров когтями воздух там, где Грим был. Грим развернулся на месте — плотный, собранный, пружина — и вбил навершие хвоста в проломленную грудь, в ту самую рану, что оставила детонация. Туда, где уже было разорвано. Туда, где тоньше.

Чужой качнулся. И стая сомкнулась.

Они не упустили миг. Панцирные навалились с боков, придавили шипастые конечности к песку. Клюв, окровавленный, вернулся и резал сухожилия. Скол — Скол ударил в маску, в стык над рубцом, тем самым чудовищным ударом кисти, которым валил Гиллиан. Раз. Другой. Кость подалась.

А Грим зарядил второй серо. Тридцать секунд истекли. Маска остыла ровно настолько.

— В сторону, — толкнул он стае, и стая отпрянула, наученная, доверяющая, потому что три дня и одно общее имя.

Детонация в упор, в проломленную маску, в раскрытый Сколом стык.

Голова кровника разлетелась. Окончательно. Заплатки чужих лиц брызнули последним веером и осыпались в песок, теряя форму, растворяясь, освобождаясь — десятки съеденных, отпущенных смертью того, кто их носил.

Тишина.

Стая стояла над тушей, тяжело дыша рейацу. Победа. Кровник, дважды уходивший от Скола, лёг — потому что у стаи теперь была серо. Потому что у стаи теперь был Грим.

Дыра тянула. Туша была огромна, плотна, набита очками сотен съеденных — самая жирная добыча после змея, после Леса. Стая ждала дележа. По вкладу Гриму причиталось много: он проломил, он добил. Скол уже сигналил дележ.

Грим не пошёл к туше.

Он пошёл к отдельному куску. К белой заплатке с неровным рубцом, лежащей в песке в стороне от прочих, — единственной, что не растворилась, потому что Грим не дал ей раствориться, накрыв взглядом, как когда-то накрывал добычу дырой.

Опустил к ней маску.

Рубец. Лицо, которому он сказал «не этого». Которое тянуло ему ладонь. Которое он отпустил умереть, думая, что отпускает жить.

«Сожри», сказал бычий, но уже без напора, почти устало. «Хотя бы теперь. Хотя бы унеси его в себе, как Скол унёс старика. Лучше голос в черепе, чем заплатка в песке. Ты сам это понял. Так сделай».

И третий, тихо:

«Бычий прав, как ни странно. Это и есть их способ не умирать до конца. Ты пощадил рубца от поглощения — и пощадил его в ничто. А мог бы — в память. Реши. Только реши сам, не из вины. Вина — плохой повар».

Грим стоял над куском чужого лица под неподвижной луной.

Сожрать рубца сейчас — это не нарушить зарок. Рубец мёртв. Зарок был о живых, о тех, кто тянет ладонь, — не о заплатках в песке. Сожрать — значит унести. Дать рубцу то, чего Грим не дал ему живым: место. Голос. Не-до-конца-смерть.

А не сожрать — оставить раствориться. Отпустить совсем. Чисто. В ничто, без чужого черепа, без чужой пасти. Свободным — наконец, впервые, по-настоящему свободным от всех, кто хотел его съесть.

Грим думал долго. Стая ждала, не торопя, — они видели, что чужак делает что-то своё, непонятное, и уважали непонятное, как Скол уважал имя, взятое из ничего.

Потом Грим выпрямился.

И не стал есть.

Он накрыл заплатку песком — кистью, новой кистью с раздельными пальцами, сгрёб белый песок и засыпал неровный рубец, медленно, пока лицо не скрылось совсем. Не съел. Не унёс. Отпустил — туда, куда рубец и шёл, уходя на запад, не оглядываясь. В покой. В ничто. Свободным.

Может, это была ошибка. Может, бычий прав, и голос в черепе лучше тишины под песком. Грим не знал. Но это был его выбор — не из вины, как просил третий, а из того же, что закрыло его пасть в стаде из девяти. Рубец тянул ему ладонь, доверяя. Сожрать его теперь, мёртвого, ради очков и памяти, — значило обмануть то доверие задним