Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Иди, сказал Грим заплатке под песком. На своём языке, тем голосом, что родился из рыка. Ты доверял правильно. Один раз в этом мире — правильно.

Он отвернулся и пошёл к стае, к дележу, к туше кровника. Взял свою долю — очки убийцы, не рубца. Дыра приняла. Не наполнилась.

«Странный ты», сказал третий. Без насмешки. Почти с теплом, если третий умел. «Сильнее всех, кого я знал на этом ранге, — и хоронишь куски чужих масок в песке вместо того, чтобы жрать. Я всё ещё не понимаю тебя, Грим. И, кажется, перестал хотеть, чтобы ты проиграл».

Грим не ответил. Но отметил. Третий сказал то, чего не говорил никогда: перестал хотеть, чтобы ты проиграл.

Враг становился чем-то иным.

Стая поднялась идти дальше. Скол встал рядом — бок к боку, и в его сигнале было то, чего Грим не ждал: не команда, не дележ. Вопрос. Скол видел, как Грим хоронил заплатку, и не понял — но захотел понять. Кто он тебе был.

Грим толкнул в ответ — коротко, потому что длинно не умел, да и не нужно было длинно.

Тот, кому я однажды сказал правду. И не соврал.

Скол принял. Не понял до конца — но принял, как принял когда-то имя, взятое из ничего. Достойное уважения, даже непонятое.

Луна стояла в зените. Та же.

Под ней шла стая. Шестеро. И один из шести нёс в себе на одну вину больше — и на один выбор тверже.

Грим шёл внутри стаи и думал, что зеркал в этом мире два. Одно тянет ладонь и говорит «ты не один». Другое носит чужие лица и говорит «вот кем ты станешь, если не остановишься».

Он похоронил первое. Он убил второе.

И остался собой — между ними.

Глава 16. Трещина

После кровника стая приняла Грима совсем.

Это читалось в мелочах. Клюв перестал держать его в поле зрения как чужого — поворачивался спиной свободно, доверяя. Панцирные на привале ложились ближе, в общий круг, не отгораживаясь. Скол шёл с ним бок о бок, и его сигналы к Гриму стали длиннее, сложнее — не команды охоты, а что-то ближе к разговору: куда идём, где была добыча, чего опасаться. Стая текла по пустыне, и Грим тёк в ней, и тело за неделю почти перестало напрягаться от чужих за спиной. Почти.

Грим ловил себя на странном. Дыра не наполнялась — она никогда не наполнялась, — но что-то рядом с дырой, выше, в той области, где когда-то провалился рубец, перестало ныть. Не голод утих. Одиночество. Двести с лишним дней Грим был один — против змея, против пяти в скалах, один в собственном черепе против сотни. А теперь рядом шёл тот, у кого было имя, и шесть спин держали круг, и впервые «я» не означало «один».

«Опасно», сказал третий. Он зачастил с этим словом. «Тебе хорошо. Я чувствую. А когда тебе хорошо, ты слабее — потому что есть что терять. Одинокому терять нечего, оттого он свободен. Ты обменял свободу на тепло. Сделка как сделка. Просто знай, что подписал».

Грим знал. И всё равно шёл в кругу.

Трещина пришла на восьмой день. Без предупреждения, как приходило всё важное в его жизни, — чужие зубы на хребте, текст в воздухе, рубец на чужой маске.

Стая вышла к расщелине — тёплой, из тех, что Грим помнил ещё ящером, куда тянулись греться мелкие твари. Только эта была обжита. У входа, в нише между валунами, лежал Аджукас.

Раненый. Тяжело. Грим прочёл это с тридцати шагов: рейацу истончилось, мерцало рывками, тело — молодое, недавно с ранга B, ещё не уплотнившееся как следует — было разворочено с боку, мутации содраны, под ними виднелась серая плоть. Кто-то крупный достал его и не добил, а молодой уполз сюда, к теплу, зализывать то, что не зализывается. Один. Без стаи. Слабый, едва держащийся за форму.

И с лицом.

Маска молодого была индивидуальной — простой, ещё небогатой рельефом, но своей: проснувшийся, как Грим, как Скол, как рубец. На ранней стадии того же пути. Он поднял маску навстречу стае, и в его сигнале не было ни угрозы, ни мольбы — только усталое, обречённое узнавание. Он видел шестерых сильных Аджукас и знал, что это значит. Раненый одиночка перед сытой стаей — это не встреча. Это обед.

Скол просигналил.

Грим разобрал сигнал и похолодел.

Добыча. Лёгкая. Делим.

Не «оставим». Не «обойдём». Делим. Скол смотрел на раненого молодого и видел очки. Мясо. Долю. Логично, безупречно логично по законам мира: слабый, одинокий, обречённый всё равно — почему бы силе не достаться тем, кто может её взять и удержать, вместо того чтобы ждать, пока его доест тот, кто ранил? Так работала пустыня. Так работал Лес. Так работала эта стая, наследовавшая старика, делившая по вкладу, не знавшая жестокости — но и не знавшая пощады, потому что пощада в Уэко Мундо не выживает.

Стая двинулась к раненому. Клюв заходил сбоку — привычно, отлаженно. Панцирные перекрывали уход. Молодой вжался в камень, опустил маску, не сопротивляясь, — берёг последнее рейацу не на бой, которого не выиграть, а на то, чтобы умереть, оставаясь собой, не растворившись в панике.

И Грим встал между.

Не решил — встал. Тело сделало раньше головы, как тогда, в первый день, когда хвост хлестнул жвалы прежде, чем Грим узнал, что у него есть хвост. Он шагнул вперёд, развернулся к стае, и его маска оказалась между клювом и раненым.

Стая замерла.

Скол толкнул сигнал — не понимая, переспрашивая: что. Грим стоял поперёк охоты, поперёк дележа, поперёк всего, что стая знала. Чужак, которого приняли, которому отдали фланг и доверие, вдруг закрыл собой добычу.

Грим толкнул в ответ. Корявое, тяжёлое, единственное, что было правдой:

Не этого.

Те же два слова, что закрыли его пасть в стаде из девяти. Те же, что он не дал нарушить ради двадцати пяти тысяч очков, ради ранга, ради чего угодно. Не этого — потому что у молодого было лицо. Потому что он проснулся, взял себя из рыка, как Грим, как все они, — и сжирать проснувшегося, тянущего к жизни, означало для Грима стать кровником. Стать тем, кого он убил вчера. Носить ещё одно лицо заплаткой.

Скол не понял.

В его сигнале поднялось — не гнев, хуже: непонимание,