Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

разом — все шестеро, без сигнала, на одном инстинкте. Рейацу накатило с севера, и это было не рейацу одиночки, не плотный гул кровника. Это была масса. Грим развернулся к источнику и увидел на горизонте движение — не одного, не пятерых. Стаю. Чужую. Втрое больше их собственной, может, вчетверо — пятнадцать, восемнадцать Аджукас, текущих по песку плотным клином, и впереди клина — рейацу, от которого ныла маска и зудела чешуя. Вожак. Сильный, как кровник, может, сильнее, и за ним — стена тел.

Скол просигналил одно слово, и в нём впервые за всё время Грим услышал не уверенность вожака, а холод:

Бежать.

Не «бой». Не «строй». Бежать. Восемнадцать против шести — это не размен, это бойня. Стая Скола жила долго именно потому, что Скол знал, когда не драться. Он развернул своих на юг, прочь от клина, и стая сорвалась — клюв задавал темп, панцирные держались, Грим шёл с ними, плотный, быстрый, и впервые скорость ранга A работала на бегство, а не на охоту.

Но чужая стая шла за добычей. И добычей была не вся стая Скола.

Грим понял это на бегу, чутьём хищника, который сам так гнал. Чужой клин не растягивался догонять всех — он смещался, отсекал, целил в одного. В Скола. В вожака, несущего глаза старика, — убей ведущего, и стая ослепнет, рассыплется, и тогда добивай по одному. Чужой вожак знал закон стаи так же, как знал его Скол. Бил в голову.

И Скол это знал. Грим почувствовал, как Скол меняет рисунок бегства — не спасая себя, а уводя погоню от своих. Вожак, для которого стая была не добычей и не свитой, а тем, что наследуют и берегут, делал то, что делает ведущий: оттягивал смерть на себя, чтобы остальные ушли. Скол замедлился — едва, на полшага, — подставляясь, забирая внимание клина на себя, открывая клюву и панцирным чистый уход на юг.

Размен. Вожак за стаю. Старая арифметика пустыни, та же, по которой слабого отдают сильному, только теперь слабым добровольно становился сильнейший — ради тех, кого вёл.

«Не лезь», сказал бычий, мгновенно, жёстко. «Это его выбор. Его стая, его закон, его смерть. Ты чужак с оговоркой. Уйдёшь с панцирными — выживешь. Восемнадцать, Грим. Тебя сожрут вместе с ним, и оба наследования пропадут зря».

«Бычий прав по числам», сказал третий. И — впервые на памяти Грима — добавил то, что числам противоречило: «Но я уже сказал тебе однажды, что перестал хотеть твоего проигрыша. А теперь скажу больше. Я не хочу, чтобы ты бежал. Не потому что выгодно остаться — невыгодно. А потому что если ты сейчас бросишь Скола, ты вернёшься к расщелине. К той первой уступке, которой так боялся. Бросить своего ради выгоды — это и есть первый шаг к тому, чтобы жрать лица. Ты не сделал его тогда. Не делай и теперь».

Третий обернул Гримов собственный довод против бегства. И Грим понял, что третий не манипулирует — третий говорит изнутри Грима, как давно уже говорит, почти его голосом, потому что почти стал его частью.

Грим встал.

Развернулся на бегу — плотный, собранный, пружина — и пошёл назад, к Сколу, против всего, что велела арифметика. Клюв толкнул вслед сигнал — куда, дурак — и не остановился, уводя панцирных на юг, потому что уход стаи был смыслом Сколовой жертвы и ломать его было нельзя. Грим не ломал. Грим шёл не уводить Скола. Грим шёл встать рядом.

Чужой клин накрыл Скола в низине.

Восемнадцать против двоих — Грим успел встать к Сколу спиной к спине прежде, чем сомкнулось кольцо. Спина к спине. То, чего тело Грима боялось двести дней, — чужая спина вплотную, — стало теперь единственной опорой. Скол на миг сбился в сигнале, не ждал, что чужак вернётся. Потом понял. И в этом коротком толчке было то, что отдёрнулось у расщелины и вернулось теперь, перед смертью: доверие. Ты вернулся. Трещина срослась — в последний возможный миг, кровью, как срастаются трещины в этом мире, если срастаются вообще.

— Жгу веером, — толкнул Грим. — Держи мне спину.

И стал жечь.

Серо. Детонация, в упор, по плотной массе чужих тел, — не целясь в одного, а вспахивая клин, разрывая строй, не давая восемнадцати сомкнуться в стену, которая раздавит. Шесть секунд зарядки, четыре с его маской, тридцать перегрева — и в эти тридцать секунд между выстрелами Скол держал. Бил кистью, валил, ломал маски тем чудовищным ударом, рос на глазах в бою, как растут, когда биться не за очки, а за то, чтобы свой за спиной дожил до следующего залпа.

Они держались долго. Дольше, чем позволяла арифметика. Двое спина к спине, серо и кулак, расчёт старика в Сколе и расчёт боя в Гриме, — двое стоили десятка. Чужая стая теряла тела, оступалась, перестраивалась. Чужой вожак понял, что двоих в лоб не взять, и сделал то, что сделал бы Грим: ударил не в сильного. В уязвимое.

Он бросил клин на Грима — связать серо, заставить жечь в упор, перегреваться, — а сам, обойдя, ударил Скола сбоку. В тот миг, когда Грим перегревался после залпа и не мог выстрелить. В стык маски. Тем самым ударом, каким Скол валил Гиллиан, каким Грим добивал кровника, — в самое уязвимое, где кость стыкуется с черепом.

Грим почувствовал удар спиной раньше, чем увидел. Почувствовал, как Скол за его спиной подломился.

Развернулся — маска ещё пылала, серо не зарядить, тридцать секунд не вышли — и встретил чужого вожака хвостом, навершием, всем весом плотного тела ранга A. Сбил. Отшвырнул. Встал над Сколом, закрыв собой, как закрывал у расщелины молодого, — и дожёг наконец остывшей маской, в упор, в чужого вожака и двоих рядом. Детонация. Клин дрогнул, потеряв ведущего, и — наученные смертью своего вожака, как стая Скола была бы научена смертью Скола, — чужие откатились. Без вожака восемнадцать стали просто восемнадцатью голодными, считающими, стоит ли добивать того, кто жжёт. Не стоило. Они ушли на север, унося раненых, оставив низину Гриму и тому, кого Грим закрыл собой.

Скол умирал.

Грим понял это сразу, опустив маску к нему. Удар в стык вскрыл то, что у Аджукас нельзя вскрывать, — рейацу вытекало рывками, форма не держалась, мутации-заплатки осыпались с тела, теряя сцепку. Регенерация ранга A не чинила такое. Скол уходил, как ушёл старик, только не от старости — за