Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

с тем, что он уже прикинул по фонарям: на ногах полусотня с небольшим, каждый четвёртый перевязан и обезболен с помощью портативной аптечки, боезапаса — на один серьёзный бой без права на второй. Тяжёлых снесли в дальний угол, за рухнувший марш. Молодой гвардеец из пополнения держал над ними фонарь обеими руками, старательно, будто свет тоже был чем-то вроде лекарства.

Снаружи их стерегли в четыре орудия. Пауки разошлись по периметру и встали грамотно: два держали двор и пролом внешней стены, два — тыльный фасад и остатки сада. Машины не стреляли попусту. Они ждали движения и ждали его с терпением, которого у живых не бывает.

Проверять это терпение вышло дорого. Стрелок у южного проёма приподнялся над кромкой на счёт «два» — на счёт «три» плазма забрала проём целиком, вместе с кромкой и стрелком. Двоих, метнувшихся из тыльной двери к гребню стены, башни сняли на середине открытого пространства, одного за другим, с расстановкой. После этого командир прошёл вдоль проёмов, повторяя одно и то же: работать из глубины, к свету не подходить, наружу не выходить. Ловушка получилась невесёлой: из неё было отлично видно всё, кроме выхода.

— Наблюдение, что там противник? — спросил он у гвардейца, лежавшего в мёртвом для башен углу.

— Сближаются, командир. Идут в полный рост. — Пауза, и в ней слышалось то, чего наблюдатель предпочёл бы не докладывать. — Они нас не боятся.

Командир сместился в тот же угол и посмотрел сам. Цепи шли по склону широким неровным полукольцом, не прячась и не торопясь, и в этой неспешности было больше угрозы, чем в любом рывке: так подходят к делу, исход которого уже согласован наверху.

А чего им было бояться. Под таким прикрытием к зданию можно подходить с оркестром: любой ствол, показавшийся в проёме, умирал раньше собственного выстрела. Цепи это понимали и шли не ложась — примерно три сотни на его полусотню, если верить последним данным с пульта. Командир отвёл людей от наружных стен вглубь, за колонны и завал, разбил на пары и тройки и велел не забывать про штыки. Прозвучало это архаично, как из другого века. Никто не возразил: чем закончится сближение, в зале понимали все. Командир ещё раз прошёл вдоль пар, задевая каждого ладонью по наплечнику — не для проверки, а чтобы каждый почувствовал руку.

— Идут, — сказал наблюдатель, и договаривать не понадобилось.

Они появились во всех проёмах разом, по одной команде, забросив перед собой гранаты. Разрывы прошли по залу горячими вениками, посекли колонны и завал, и в дым шагнули первые ратники штурмовиков — тускло-серые, с короткими стволами наизготовку.

Ближний бой в разрушенном доме не похож ни на что из наставлений. Дистанции нет. Секторов нет. Есть дым, в котором фигура проступает на расстоянии удара, вспышки в упор, метание теней от упавшего фонаря. Гвардия встретила первых из глубины, кинжальным огнём из-за колонн: силуэты в проёмах ломались и оседали, но следом лезли новые, напирали, растекались вдоль стен, и полминуты спустя стрелять стало почти некуда — свои и чужие перемешались.

Началась работа, ради которой гвардию и держат при дворце.

Пятисотая модель ратника тяжелее стандартной армейской, и на марше это недостаток. В свалке всё перевернулось. Армейская броня рассчитана на пулю с дистанции; штык, входящий в сочленение с двух шагов, со всем весом человека позади, она держит плохо. Пятисотая держала и не такое. Командир видел, как боец второй пары принял удар прикладом в шлем, не качнувшись, и ответил коротким тычком — раз-два, как на зачёте по штыковому. Выучка в тесноте перевешивает храбрость: храбрости нападавшим хватало, а вот драться спина к спине, парами, уступая друг другу удар, их не учили.

— Слева! — выдохнул сержант где-то рядом.

— Вижу.

Обмен занял меньше секунды и спас обоим по жизни: сержант принял чужой штык на тут же оплавившееся цевьё, командир снял нападавшего выстрелом в упор — последним в магазине, о чём узнал по сухому щелчку следующего нажатия. Дальше винтовка работала древком, и счёт пошёл на дыхание: удар, шаг, разворот. В ушах толкалась собственная кровь. С границы слуха, из-за завала, молодой гвардеец кричал раненым, чтобы не поднимались, и звона в его голосе уже не было.

Самого его достали единожды — скользящим по наплечнику. От удара командир влетел в колонну и на миг потерял зал; зал вернулся вместе со штурмовиком, замахнувшимся повторно. Додумывать было некогда, тело сработало само: ноги ушли в сторону, штык пошёл снизу вверх, под кромку чужого шлема. Тело у старых солдат отвечает быстрее головы; голове остаётся согласиться задним числом.

— Пары! Держать пары! — хрипел он в общий канал. — Вторая линия — гранаты в проёмы! Следующих не пускать!

Гранаты ушли наружу, и снаружи закричали. Напор ослаб, качнулся, пошёл на убыль. В зале дожимали тех, кто остался: по двое на одного, молча, страшно, без единого лишнего движения. Штурмовики дрались до конца, трусов среди них не нашлось — нашёлся предел. Уцелевшие начали выпадать наружу, сперва поодиночке, потом все разом, как отпущенная пружина, и в чужом эфире пролаяла короткая команда на отход.

Зал остался за гвардией — вместе со всем, что легло на его пол с обеих сторон. Командир дал минуту: перевязаться, собрать чужие стволы и гранаты. Трофеев вышло меньше, чем тел, — многое посекло в свалке, — и каждая целая граната ушла на строгий учёт. Санитар работал молча; на слова у него не осталось ни времени, ни дыхания.

— Уходят! — Звенящий молодой голос у пролома. — Командир, уходят! Дать вдогон!

— Стоять. Все от проёмов! — Он рявкнул это раньше, чем осознал.

Опыт опять оказался быстрее рассуждения, и рассуждение догнало через секунду: цепи откатывались слишком ровно. Так не бегут разбитые. Так отходят отозванные — те, кого убирают с чьей-то линии огня.

Башни пауков ударили по зданию одновременно, все четыре. Дом вздрогнул, и наружные стены начали осыпаться. Сгустки заходили размеренно, с равными интервалами: проём, простенок, снова проём. Северная стена выдержала два попадания, на третьем сложилась внутрь — и погасила собой маркеры пары, только что выстоявшей рукопашную. Пыль снова съела свет. Под камнем кричали, потом перестали. Следующие сгустки пришли в тыльный фасад и в остатки сада; машины работали без злобы и без пауз, как работают по наряду.

— В центр здания! — Грохот стоял такой, что командир кричал, хотя канал донёс бы и шёпот. — Внутренние помещения, за капитальные стены! Раненых первыми! Бегом!

Отход вглубь собственной позиции — самый горький из манёвров: каждый шаг в нём правильный, и каждый — назад.