Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Тяжёлых волокли через зал под осыпающимся потолком; молодой гвардеец, державший фонарь над ранеными, теперь таскал их на себе, челноком, и броня его побелела от известки, как у мельника. Сердцевина дома оказалась старой, честной кладки: тёмные комнаты без окон, узкие проходы, своды в потёках. Плазма грызла наружные помещения, добиралась до внутренних стен и вязла в них: толщина, рассчитанная на века, пока держала то, что придумано для войны.

Втянулись. Посчитались ещё раз — доклад принёс сержант, и цифры за час усохли: неполных четыре десятка на ногах. Командир выслушал, кивнул и расставил посты у проходов. Лишь после этого он вызвал пульт управления.

Ответили сразу, будто ждали.

— Слушаю вас. — Голос контр-адмирала Василькова шёл ровно; фоном за ним различался тот же грохот, что и здесь, только приглушённый дистанцией.

— Господин контр-адмирал, докладывает командир группы у западного пролома. Здание удерживаем. Штурм отбит, противник отошёл с потерями, в проёмах его тела. Нас блокируют четыре машины, наружные стены сносят плазмой. Мы отошли в центральные помещения. Личного состава — неполных четыре десятка, треть ранены. Боезапас… — он сверился с только что принятыми цифрами и украшать не стал: — Боезапас на исходе.

— Понял вас. — Пауза на том конце вышла короткой, и всё же он её услышал. — Что вам нужно, командир?

Вопрос был задан прямо — прямее некуда. За спиной стонал раненый, санитар глушил стон, как умел. Хватило бы одного слова, и командующий начал бы прикидывать, кого снять с периметра ради прорыва через двор, который простреливают четыре башни. Чего стоит такое решение, командир знал не хуже адмирала — затем и промолчал лишнюю секунду, чтобы слово не выскочило само.

— Ничего, господин контр-адмирал, — сказал он. — Мы связываем собой примерно три сотни их пехоты… сейчас чуть меньше… и четыре машины. Пока стоим — они не идут на дворец. Прошу учитывать нас на схеме как действующую позицию. Доклад окончен.

Теперь молчали на пульте. Секунду, две.

— Учтено, командир, — сказал Васильков. — Канал не закрывайте. И вот ещё что: вы сегодня сделали больше, чем можно приказать. Это я тоже учитываю.

— Есть не закрывать канал.

Связь ушла в фон, в ровный шорох несущей. Тёмная комната жила вполголоса: у прохода менялись посты, санитар перетягивал чью-то повязку, вдоль старых стен сидели его люди — плечо к плечу, с винтовками поперёк колен, и каждая вспышка снаружи на миг прорисовывала проходы белым. Командир снял шлем, провёл ладонью по лицу и надел шлем обратно — на большее расслабление рассчитывать не приходилось. Никто не спрашивал, что дальше. Все знали: дальше — просто держать.

За весь доклад он так и не произнёс слова «помощь».

На это чести у него хватило.

Глава 14

— Повторите последнюю цифру, генерал.

— Четыреста одиннадцать, господин первый министр. Безвозвратные. За два часа, на одних подступах к главному корпусу. Списки уточняются.

Генерал стоял посреди флагманского салона «Агамемнона» в полный рост — вернее, стояла его голограмма, но проектор передавал всё честно: копоть на наплечниках, свежую борозду поперёк нагрудной пластины, шлем под локтем и глаза человека, который эти два часа провёл не у карты. С поверхности шли помехи; по фигуре то и дело пробегала рябь, и со стороны казалось, что генерала передёргивает. Возможно, проектор был ни при чём.

— Дальше.

— Штурмовые части завязли на всех четырёх направлениях. Парк мы прошли. Дорого, но прошли. У главного корпуса продвижение остановлено. Гвардия императора дерётся за каждый простенок, дворцовая обслуга стреляет из окон.

— Мне не нужен героический эпос, генерал. Мне нужен дворец.

— Для этого мне необходимы два свежих полка и инженерные машины. Это закроет вопрос с гвардией. — Генерал облизнул растрескавшиеся губы. — Но не со зданием. По зданию у меня отдельный доклад, и я прошу дослушать его до конца, потому что звучит он скверно.

— Последнее время всё, что приходит с поверхности, звучит скверно. Удивите меня.

— Орудийные платформы бьют по главному корпусу сто двадцать минут без перерыва. Пристройки снесены, галереи снесены, оранжерея догорает. Сам корпус стоит. Инженеры сняли спектры попаданий и прогнали их через полевой вычислитель. Стены держат плазму так, как это делает бортовая броня тяжёлого корабля. Я понимаю, как это звучит.

— Вы хотите сказать, что загородная резиденция бронирована по корабельному сортаменту.

— Я хочу сказать, что мы два часа стреляем в дом, а дом отвечает нам как линкор. Объяснения у меня нет. У вычислителя тоже: он дважды предложил перекалибровать сенсоры и один раз — заменить оператора.

Кто-то в свите за спиной первого министра издал короткий смешок и немедленно им подавился. Граус не обернулся. Он смотрел на подрагивающий силуэт и вспоминал, что некоторое время назад лично вручал этому человеку план операции, в котором на резиденцию отводились сорок минут и одна строка.

— Что вам нужно, чтобы к рассвету вопрос был закрыт? Кроме полков.

— Честный ответ, господин первый министр?

— Побалуйте меня.

— Либо трое суток и осадный парк, либо один залп главного калибра с орбиты. «Агамемнон» снимет этот холм за несколько ударов. Вместе с фундаментом и вопросом.

— Полки получите в течение часа, машины тоже. Продолжайте давление и не давайте им спать. Остальное — не ваша забота, генерал. Работайте.

Голограмма козырнула и погасла. Проектор подержал пустое пятно света ещё секунду и убрал его — так убирают прибор за ушедшим гостем.

Граус отпустил свиту одним движением подбородка и подошёл к обзорному экрану во всю стену. Сураж-4 лежал внизу ночной стороной. Столица дотлевала: ровными квадратами там, где горели кварталы, и рваными пятнами там, где горело всё остальное. Посреди этого хозяйства темнел холм с белым пятном наверху, и белое пятно упрямо оставалось белым. Дом, который отвечает как линкор. Первый министр мысленно отметил, что по возвращении в столицу Империи следует провести ревизию строительных ведомостей всех резиденций: если уж воруют, пусть воруют хотя бы с таким результатом.

Потом он составил приказ. Мысленно — он всегда сначала составлял документы мысленно, начисто, со всеми визами. Приказ о залпе уложился в тридцать восемь слов. Он пересчитал дважды: тридцать восемь, безупречных, коротких, профессиональных. Тридцать семь из них не значили ничего. Тридцать восьмым была подпись. История охотно прощает победителям всё — единственное, чего она не прощает никому, это собственноручная подпись под некоторыми документами.

Птолемей знал расклад наизусть и всё же разложил его ещё раз, как раскладывают пасьянс, в котором подозревают шулерство. Для половины Российской Империи мальчик на холме — самозванец, возведённый на трон в обход всякого порядка; эта половина уже прислала свои поздравления. Для