Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Генерал молчал ровно столько, сколько молчит человек, прощающийся с последней из своих тайн, то есть недолго. Время на сантименты кончилось этим днём у всех одновременно.

— Подвиньтесь, — сказал он.

Борисевич поднёс левое запястье к торцу стола и провёл идентификационным браслетом вдоль рамки. Карта мигнула, на мгновение ушла в серое, точно сверяла его допуск с кем-то невидимым, — и под резиденцией проступил второй этаж подземного мира.

Я ожидал увидеть нитки. Две-три нитки эвакуационных тоннелей — обязательный минимум всякой правительственной резиденции, о котором не пишут в путеводителях. Вместо ниток под холмом лежала целая сеть. Галереи в три яруса. Транспортные развязки с радиусами под грузовые платформы. Вентиляционные стволы диаметром с корабельный шлюз. Полости — залы? цеха? — размером с ангар для корвета; я насчитал одиннадцать и бросил. Питающие магистрали уходили за срез карты: объект ел энергию, как эскадра на разгоне. И ни одной подписи. На карте, где каждая клумба носила инвентарный номер, целый подземный город обходился без единой буквы.

От сети на северо-восток уходила одна длинная прямая. Я запросил масштаб и получил двадцать два километра с лишним: прямая ныряла под реку и выныривала далеко за ней, у старых каменоломен, — по ту сторону любого мыслимого кольца окружения.

— Генрих Христофорович, — сказал я, когда снова доверился собственному голосу. — Что это?

— Подземные коммуникации, — ответил Борисевич тоном справочника.

— Коммуникации — это труба, по которой течёт вода. А здесь… — я обвёл ладонью ярусы и залы, — здесь целый город. Производство, и, судя по развязкам и вентиляции, тяжёлое. Что там делают?

— Не знаю.

— Вы управляли этой планетой.

— Я управлял её поверхностью. — Формулировка легла так ровно, что стало ясно: он вынашивал её давно, и она ему не нравится. — Клянусь чем прикажете, адмирал. Когда государь впервые прибыл на Сураж-4, Густав Гинце закрыл этот объект именем императора. Гриф, контроль допуска, всё по высшему разряду. Меня туда ни разу не пустили. Я задал Гинце единственный вопрос — что вы делаете там внизу. Он ответил, что засекречен и сам вопрос.

— Снова наш Густав Адольфович, — повторил я. — Человек, который ведает списками беженцев и следит, чтобы государь не читал за едой.

— Он самый. Заметьте: распоряжение он подписал не собственным именем, а именем Ивана Константиновича. Спорить мне было не с кем — не с восьмилетним же государем о том, чего восьмилетний государь и сам, видимо, не знает.

Я ещё раз посмотрел на ярусы. Под ногами лежала тайна имперского масштаба, и в любое другое время я вцепился бы в неё зубами. Верфи не строят так глубоко. Арсеналы не жгут столько энергии. Догадки выстраивались в очередь, одна тревожнее другой, и я распустил всю очередь по домам: сейчас эта тайна интересовала меня единственным свойством — в неё можно войти здесь и выйти за рекой. Остальное я отложил на полку, где у меня за эту войну скопилась целая библиотека.

— Хорошо. Что внизу производят — выясним, если доживём: у меня появится разговор к Гинце, а у вас — законный повод при нём присутствовать. Сейчас важнее другое. — Я провёл пальцем вдоль двадцатидвухкилометровой почти прямой. — Вот дорога, по которой государь выйдет из ловушки. Где вход?

Борисевич коснулся карты, и один из узлов сети налился светом. Я перевёл взгляд с узла на план первого этажа, потом обратно — и впервые за сутки мне захотелось рассмеяться.

— Подвал главного корпуса.

— Подвал главного корпуса, — подтвердил он. — Северное хранилище, за винной коллекцией. Дверь числится стеной и на планах, как вы догадываетесь, отсутствует. Мы с вами стоим этажом выше самого удобного эвакуационного узла на планете.

— Тоннель работает? Воздух, свет?

— Датчики вентиляции отвечают штатно — это видно даже с моим допуском. Сам не ходил: до этой ночи мне хватало ума не проверять границы дозволенного.

— Двадцать два километра для восьмилетних — много.

— В узле значится грузовая платформа. Если она на ходу — ноги не понадобятся. Если не на ходу — понесём. Носильщики в этом доме найдутся: десяток дворян как раз освободится от церемониальных обязанностей.

— Кто ещё знает об этой сети?

— Гинце. Теперь вы. Больше в этом здании — никто. И в городе внизу — тоже.

— Пусть так и остаётся. Тайна, которую знают трое, — ещё тайна. Тайна, которую знают четверо, — новость в местных СМИ.

— И весь этот узел, — я поднял глаза от подвала к плану наземных этажей, — накрыт сверху самым прочным зданием холма. Вы говорили про старую кладку. Про предшественника, который не экономил камень.

— Говорил. И вы меня перебили как раз на этом. — Борисевич кашлянул. — Раз у нас вечер откровений, дополню. Камень камнем, но при последнем ремонте я велел немного усилить стены. Внутри кладки — плиты. Нимидийская броня, корабельный сортамент. Тот самый, из которого делают корпуса линкоров.

Я медленно повернулся к нему. Семидесятилетний человек смотрел на меня с выражением кристальной честности — тем особенным, которое означало, что уточнять не стоит.

— Откуда у гражданского генерал-губернатора корабельная броня в количестве, достаточном, чтобы зашить в стены трёхэтажный дворец?

— По накладным это утеплитель, — с достоинством ответил Борисевич. — Зимы на Сураже суровые.

— Утеплитель.

— Сертифицированный. С печатями.

Я решил, что следствие по этому делу закрою за истечением всех мыслимых сроков давности. Война умеет за одну ночь переписывать растраты в подвиги — пусть хоть раз поработает на нас.

Картина собралась, и впервые она мне нравилась. Белый трёхэтажный корпус с резными наличниками: снаружи свадебный торт, по содержанию линкор. В его подвале — дверь, которая числится стеной. За дверью — двадцать два километра тоннеля, в конце которого у Империи остаётся император. Оборона холма обретала смысл, который можно произнести вслух и не поморщиться: мы больше не удерживаем позицию — мы её продаём. По частям, торгуясь за каждый рубеж, а на вырученное время покупаем одно-единственное: мальчик уходит вниз.

— План такой, — сказал я. — Парк отдаём, как вы и задумали: любезно, с угощением на каждом рубеже. Оборона постепенно стягивается к главному корпусу. Корпус — последний оплот: с вашей кладкой и вашим… утеплителем он обойдётся противнику дороже всего остального холма. И в момент, который выберу я — не раньше и не позже, — государь уходит в тоннель.

— Государь не согласится. Вы его слышали: он не прощается и не уходит.

— Слышал. Поэтому спрашивать согласия я не буду. — Слова вышли тяжелее, чем мне хотелось. — Самое трудное в спасении людей — уговорить их