Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Додумать мысль мне не дали, потому что пульт взорвался.

— «Гранит-3», южная эстакада! Наблюдаю машины на опорах, идут через промзону! За ними пехота, без счёта!

— Говорит «Кварц»! Движение по всему фронту, повторяю, по всему фронту! Госпиталь эвакуировать не успеваем, работаем на месте!

— Северный вокзал, Скиба! Вижу цепи в ратниках, выхожу на рубеж! Где обещанные расчёты⁈

— «Слюда» докладывает: атака, направление — река!

— «Базальт» на связи! Рота в городе, занимаю указанный сектор. Приказ по открытой волне слышали все до единого. Злее работать будем.

— «Гранит-3», машины в лоб не встречать, работать по пехоте! — отвечал я, не отрывая глаз от карты. — «Кварц», держитесь, резерв будет! Скиба, рубеж занять, расчёты в пути!

Голоса накладывались, рвали друг друга, дежурные разводили их по частотам, и карта наливалась красным сразу отовсюду: юг, север, промзона, река. Никакой очерёдности, никакого главного удара — Граус наступал всеми частями одновременно, как сжимают кулак. Я стоял над картой, подтверждал, запрещал, перебрасывал последние резервы — и слушал главное. Страха в этих голосах не было. Злость была, усталость была, вечные претензии к снабжению были. Страха — нет. Приказ, которому полагалось нас сломать, промахнулся.

— Командующий, доклады со всех участков, — сообщил по рации дежурный офицер, и голос его дрогнул на последнем слове. — Все направления. Одновременная атака!

— Слышу, — сказал я. — Работаем.

Глава 9

Первый паук вступил на пандус южной эстакады, и бетон отозвался мелкой, зудящей дрожью — Ерёменко чувствовал её ладонями сквозь парапет верхнего яруса.

Сверху машина выглядела проще, чем её расписывали посты. Широкий рифлёный панцирь, узлы суставов в потёках смазки, ровное свечение накопителей у основания башни. Снизу эта башня видела поверх любой баррикады и жгла всё, что поднимало голову; сверху её не видел никто. Инженеры шагающего шасси не предусмотрели человека, который добровольно подпустит такую машину под себя.

На верхнем ярусе эстакады таких людей лежало тридцать шесть.

— Пропустить, — вполголоса сказал Ерёменко в шлем. — Верхние работают по суставам. Нижние отсекают пехоту. До команды — даже не дышать.

Ждать пришлось долго. Дрожь нарастала, в швах парапета шуршала бетонная крошка, и Ерёменко занимал голову проверкой того, что проверять было уже поздно: сектора, лестницы, сигналы отхода. Внизу, в карманах у опор, лежали нижние группы — те не видели вообще ничего, кроме затылков друг друга, и верили командиру на слово. Больше верить им внизу было не во что.

Паук шёл ровно, вынося опоры с ленивой механической уверенностью хозяина. Башня плыла над проезжей частью и неторопливо ощупывала стволом баррикаду на дальнем съезде — ту самую, пустую, которую Ерёменко построил именно затем, чтобы её было удобно расстреливать. Следом, в сотне шагов, двигалась цепочка штурмовиков в ратниках, тускло-серых от степной пыли.

— Огонь.

С десяти метров, в суставы задних опор, ушли связки гранат и трофейные заряды, снятые в первом бою с чужих убитых. Рвануло коротко и зло. Машина осела на подломленные опоры, башню повело вверх, плазменный сгусток ушёл в пустое небо и лопнул над промзоной бледной зарницей. Со второго залпа башня замолчала совсем. Нижние ярусы в ту же секунду ударили по пехоте — в упор, из бетонных карманов, о которых штурмовые сканеры доложить не успели.

Четыре минуты спустя всё было кончено. Цепь легла между опорами, уцелевшие откатились за насыпь, подбитый паук чадил поперёк проезжей части жирным, оскорбительно мирным дымом. На верхнем ярусе смеялись тем дурным, лающим смехом, который у живых означает не веселье, а выверенную удачу: должны были умереть, а умерли другие.

— Сейчас будет небо, — сказал сержант рядом с Ерёменко, не отрываясь от прицела. — Они уже доложили наверх, командир. Такие всегда докладывают.

Ерёменко знал это и сам. Новые правила им объяснили по общему каналу, голосом первого министра: где оборона огрызается, туда не посылают вторую цепь. Просто называют квадрат.

— Всем вниз! — скомандовал он. — Рассредоточиться, от эстакады бегом, раненых на руки!

Он успел увидеть, как первые два десятка скатываются по техническим лестницам. Успел подумать, что позицию жалко, а людей он, пожалуй, вытащит. Небо над эстакадой вспыхнуло без звука.

Звук пришёл позже. Ерёменко его уже не услышал.

В кабинете «Гранит-3» пропал из эфира весь и сразу, на полуслове чьего-то доклада.

На главном экране значок отряда ещё держался поверх южной эстакады — техника не сразу верит в такое. Люди верят быстрее. Дежурные не подняли голов; в кабинете стало на один голос тише, и эта тишина далась всем хуже крика.

— Кто вызвал удар? — спросил император.

— Командир южной группы, ваше величество. — Гинце сверился с планшетом, хотя, по-моему, помнил и так. — Запросил «Агамемнон» открытым текстом, по сетке. Орбита ответила через сорок секунд.

— Открытым текстом, — повторил мальчик. — Они не стесняются друг друга.

— Им велено не стесняться. Наглядный урок продолжается. — Я взял канал южного участка: — Второй линии — принять уцелевших с эстакады. Съезды не занимать, стоять в глубине кварталов. Больше отделения не собираться.

Приказ был правильный и опоздавший — сочетание, из которого на войне состоит почти всё.

Император подошёл к карте с сектором южного участка и постоял над ним. Пятно на месте эстакады медленно остывало из белого в тёмное.

— Сколько успело выйти? — спросил он.

— Дежурные считают, государь, — отозвался Гинце. — По первым перекличкам — меньше половины.

Мальчик кивнул, коротко и по-взрослому, и вернулся к общей карте. Больше он ничего не спросил, и правильно сделал: остальное дорассказал бы любой, кто хоть раз слышал, как считают перекличкой.

На северном вокзале война шла под крышей.

От стеклянных сводов дебаркадера к этому моменту остались одни рёбра, и между ними слоями висел дым. Майор Скиба принял бой среди составов: перроны, мёртвые вагоны, бетонный пешеходный мост над путями. Обещанные расчёты добрались к нему до штурма и втащили на мост трофейное оружие, взятое у гидроузла. Это решило первые полчаса.

Паук вломился на привокзальную площадь, снёс парадные двери вместе с куском стены и сунул башню в главный зал — хозяином, которому забыли объяснить, что бывают чужие дома. С моста, почти в упор, по нему работали в четыре ствола — по узлу башни, туда, где под панцирем светились накопители. На третьем попадании накопители ответили сами: вспышка выжгла машине нутро, и она осела в собственном проломе, намертво закупорив его для своих же.

Тогда пехота противника полезла через окна и багажные пандусы. В залах началась война, для которой башни не нужны: перебежки между колоннами, гранаты, ратник против