Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

и торжества в нём заметно прибавилось. — Ну разумеется. Александр Иванович. Баловень судьбы. Передавайте ему привет, да, боюсь, не успеете. Впрочем, пусть посмотрит с земли, как делается настоящая работа. С орбиты она у него выходила подозрительно легко.

Экран свернулся раньше, чем Айк подобрал ответ.

Ответ, по совести, не подбирался вовсе. Айк стоял посреди мостика, и мостик молчал — не по уставу, а как молчат люди, старательно не глядящие на командира. Воротник кителя сделался тесен, хотя минуту назад сидел впору. Недавняя радость — уведомление с печатью, слово «командующий», картинка в рамочке усохла до действительного размера: маленького и, как выяснилось, никого не пугающего.

Пападакис смотрел на карту и видел уже не отметки, а последовательность действий. Вот корабли Суровцева обходят его образцовую «линию» стороной, как лужу на дороге. Вот выходят к Суражу с той стороны планеты, куда не достаёт ни одна крепость. Вот вниз, в дополнение к батальонам Грауса, пойдут новые десантные борта. Сураж точно теперь возьмут. Император… Айк запретил себе это слово и не удержал. Император погибнет. И Александр Иванович — человек, который протащил его через половину войны, ругал, учил, доверил целую эскадру, погибнет рядом с мальчиком, потому что не пожелает его покидать. А после, закончив с планетарной обороной, противник неспешно развернётся и придёт сюда, к кольцу крепостей, за исполняющим обязанности.

Аякс вдруг понял отчётливо, до холода в пальцах, чем «командовать» отличается от «отвечать». Первое слово было парадным, второе — настоящим, и уведомление с императорской печатью, как выяснилось, состояло главным образом из второго. Он оттянул пальцем воротник. Легче не стало.

— Лейтенант, — сказал Айк. Командирский тембр потерялся где-то по дороге; остался его собственный, вчерашний. — Доклад главкому…

— Ушёл в момент начала движения, — отозвалась Завадовская. — Ответа нет. Внизу идет штурм. Полагаю, там сейчас не до нас.

— Тогда скажите вы. Что делать? — Он повернулся к ней всем корпусом. — Только без устава. По-человечески.

Завадовская оторвалась от пульта и несколько секунд смотрела на него — без насмешки, что само по себе было ново.

— По-человечески вариантов немного, — сказала она наконец. — Догнать мы их не можем: у крепостей слишком маленькая скорость. Встать у них на пути с другой стороны планеты — не успеем по той же причине. Сняться всей «линией» и идти следом — значит бросить повреждённые корабли и открыть тот самый сектор, который вы с таким трудом собирали. — Она помолчала. — Устав, который вы просили не цитировать, на такой случай знает одно: сохранять силы и не выпускать противника из виду. Иногда он звучит издевательски. Это не значит, что он неправ.

— Сохранять силы, — повторил Айк. — И смотреть.

— И смотреть, — подтвердила Завадовская. — Иногда это вся работа, которая остаётся.

Айк снова посмотрел на тактическую карту. Отметки эскадры Суровцева ползли по дуге — неторопливо, с оскорбительным запасом по дистанции. Они даже не ускорялись: мешать было некому. Скорость крепости хороша против того, кто идёт на крепость сам; против того, кто вежливо обходит её стороной, она бесполезна, как замок на воротах посреди чистого поля.

— Хорошо, — кивнул Айк, хотя ничего хорошего в этом слове не осталось. — Первой «линии» — менять конфигурацию. Фронт довернуть по азимуту цели. Крепостям — орудия на сопровождение: вести эскадру противника до выхода из секторов. Огня не открывать. Дистанция всё равно не позволит.

— Есть менять конфигурацию. — И впервые за день в её «есть» не нашлось второго дна.

Приказ пошёл по крепостям, и «линия» начала поворачиваться — тяжело, медленно, как поворачивается вслед прохожему цепной пёс, у которого цепь короче, чем хочется. Сотни крепостных стволов, чей калибр на ста тысячах километров не оставляет шансов никакой броне, разворачивались за чужими кораблями и брали их на сопровождение. Завадовская вполголоса выдавала крепостям азимуты; цифры дистанции на планшете росли, как долг. Вся огневая мощь системы «Сураж» занималась сейчас единственным доступным ей делом: провожала.

Корабли Валериана Суровцева шли мимо, огибая строй на безопасном расстоянии.

Дотянуться до них не мог ни один ствол…

Глава 8

Второй вызов с «Агамемнона» электронный секретарь объявил тем же ровным, ничьим голосом, что и первый. У машин нет чувства жанра. Людям в кабинете его хватало с избытком.

Пауза между двумя выходами флагмана в эфир вышла ровно такой, какая требуется, чтобы до «Агамемнона» добрались доклады с юго-западной трассы — и ещё с двух направлений, где наши сводные роты встретили чужие колонны тем же манером. Судя по скорости повторного вызова, читали их первому министру без купюр.

— Соединяйте, — сказал император.

Кресло у пульта осталось пустым. Иван Константинович слушал стоя, у карты, и я мысленно это одобрил. Сидя выслушивают предложения. Стоя встречают то, что приходит вместо предложений.

Граус возник на экране без поклона. Издалека первый министр казался прежним: тот же тёмный мундир, тот же разворот плеч, та же выверенная осанка государственного человека. Вблизи камера выдавала другое. У рта залегли две жёсткие складки, которых не было при первом разговоре, а пальцы правой руки мерно постукивали по кромке пульта — и вот этого стука он себе точно не разрешал. Стук случался сам.

— Вы нарушили договор. — Ни титула, ни приветствия. — Вероломно, ваше величество. Три мои колонны атакованы на подходах к городу. Из засад. Без объявления. Людей, которым командование объявило о завершении войны, расстреливали на марше, в походных порядках. Я полагал, что веду переговоры с ребёнком. С ребёнком — но не с дикарём.

— Договора не было, первый министр, — ответил Иван Константинович.

— Простите?

— Договора. Не было. — Мальчик выговаривал слова раздельно, как диктуют писарю. — Было ваше предложение о капитуляции. И был мой ответ на него. Если ответ дошёл до вас не сразу и не полностью — обратитесь к своим колоннам. Они получили его первыми.

Кто-то из дежурных офицеров линкора первого министра издал звук, который при большой снисходительности сошёл бы за кашель. Птолемей не обернулся. В его возрасте лично он таких формулировок не выдавал. В своём, честно говоря, выдавал через раз.

Граус молчал секунды три. В эфире это долго; для человека, привыкшего выигрывать паузами, это поражение, зафиксированное протоколом.

— Что ж, — произнёс он наконец, и голос его опустился на полтона. У людей этой породы тишина в голосе означает то же, что откат у орудия: выстрел уже произошёл, осталось дождаться разрыва. — Благодарю, ваше величество. Вы избавили меня от последних условностей. Слушайте внимательно, повторять я не стану. Я больше ничего не предлагаю. Я беру. Всё и без остатка. Планету, целиком. Корабли вашей эскадры — до последнего