Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

успел представить себе цифру потерь. — Штурм города — это огонь по площадям. Обязан быть честным: после штурма в столице не останется никого, кто мог бы нас с вами рассудить. Десятки тысяч жителей, ваше величество. Я слышал, вы дали им слово их защищать. Похвально. Обещания следует исполнять. Так исполните: одно ваше слово защитит их надёжнее любых баррикад.

Вот оно, мастерство, подумал я. Он упаковал предательство в обёртку сдержанного обещания и протянул её ребёнку жестом доброго дядюшки. Против орудий у меня имелись форты, против батальонов — сводные роты на периметре, а против этого голоса — ничего, кроме надежды, что мальчик в кресле слушает так же внимательно, как я.

— Что же взамен? — спросил Иван.

— Взамен я поступлю, как подобает истинному слуге Империи, которым, что бы вам обо мне ни докладывали, по-прежнему остаюсь. Вы и все корабли, способные идти своим ходом, беспрепятственно покидаете систему. Курс любой. Форты и повреждённые вымпелы, конечно же, остаются здесь, под охраной законного правительства. Назовём это платой за проезд. — Он чуть наклонил голову. — Согласитесь, условия щедрые. За одно слово я возвращаю вам будущее, ваше величество. В вашем положении это самая твёрдая из валют.

— Кому я сдаю форты, первый министр? — спросил император. — Империи или вам лично?

Задержка перед ответом вышла короткой, но я её расслышал.

— Империи, разумеется. Я лишь инструмент её воли.

— Инструменты не ставят государям ультиматумов.

— Ультиматумы ставит реальность, ваше величество, я их только озвучиваю. — Граус позволил себе лёгкий вздох государственного человека, уставшего от собственной точности. — Всё происходящее останется в правовом поле: Сенат утвердит любой исход.

— Кто на самом деле заседает в этом Сенате, я, видимо, узнаю из газет, — улыбнулся Иван.

— Из указов, ваше величество. Я предпочитаю документы прессе: их хотя бы читают потомки.

— Красиво говорите, надо признать, — сказал Иван и на секунду задумался. — Мне нужен час на размышление.

Граус рассмеялся — легко и, похоже, искренне. Смех у него был обаятельный; у таких людей обаятельно всё, включая эшафоты.

— Час — это время, за которое опытный командующий превратит столицу в крепость. Я ведь угадал, Александр Иванович? — Он поглядел с экрана мне в глаза; я вежливо промолчал. — Пятнадцать минут, ваше величество. Не больше. И примите это как комплимент: другому собеседнику я не дал бы и пяти.

Экран свернулся в точку и погас.

Пятнадцать минут. За такой срок нельзя укрепить город или эвакуировать квартал. За такой срок можно успеть одно: решить, кто ты и что тебе делать. Граус знал это не хуже нас — оттого и не дал часа.

Молчание легло на кабинет плотно, как гермозатвор. Сквозь приоткрытое бронестекло с южной стороны доносился звук на самой границе слуха — там работала чужая техника, дальняя гроза, которой не предвиделось конца. Алекс-первый и Алекс-второй стояли у стен неподвижно, на правах предметов интерьера, и на их фоне живые люди выглядели особенно живыми: Гинце протирал пенсне, Борисевич смотрел в окно, император сидел прямо и ждал. Я поймал себя на том, что жду вместе со всеми, хотя мне ждать полагалось меньше всех: у обороны перерывов на совещания не бывает.

— У нас пятнадцать минут, господа, — произнёс он и развернул кресло к нам. — Вернее, уже четырнадцать. Я хочу услышать каждого. Густав Адольфович, начинайте.

Гинце водрузил пенсне на место и не стал изображать раздумий.

— Соглашаться. Мне неприятно произносить это не меньше, чем вам — слышать, но я оперирую вероятностями. Оборона города против высаженного корпуса при господстве противника на орбите: перспективы исчезающе малы, доли процента. Ценность вашей жизни: абсолютная. Пока вы живы, ваше величество, существует законная власть и надежда на возрождение Российской Империи. Погибнете здесь — останется территория, на которой Граус, Дессе и другие поделят трофеи и примутся друг за друга. — Он говорил ровно, как диктуют формулы. — Уходим и сохраняем костяк: вас, штаб, лучших людей, ходовые вымпелы. Резиденция — вопрос технический: ничейных и нейтральных систем в национальном секторе контроля пространства нынче больше, чем людей, желающих вас свергнуть, а их, поверьте, немало. Найдём. Отстроим. Вернёмся.

Самое скверное в докладе советника было то, что я не находил в нём ни одной дыры. Гинце не запугивал и не приукрашивал. Он взвешивал.

— Генрих Христофорович?

Мы невольно приготовились к шутке — так в театре ждут выхода примы. Борисевич продолжал смотреть в окно и молчал долго, непривычно долго; Гинце успел заготовить замечание и не нашёл, к чему его применить.

— Я старый человек, ваше величество, — сказал наконец генерал-губернатор, и балагура в этом голосе не было ни на грамм. — Мне бы подраться. Ведь я как-никак боевой генерал. Ваша старшая сестра могла бы это подтвердить… Но советник прав, будь он неладен со своими процентами: ваша жизнь дороже моего города и планеты. Соглашайтесь, государь. — Он помолчал и добавил: — Простите, что без анекдота. Ничего в голову не лезет.

Мне сделалось по-настоящему холодно — холоднее, чем под орбитальным огнём. Пока Борисевич шутит, мир стоит на месте. Если Борисевич не подобрал шутку, значит, у нас проблемы.

— Александр Иванович?

Я открыл рот, чтобы согласиться с обоими: логика Гинце была чиста, как спирт, и жгла не хуже. Вместо согласия я услышал собственный голос:

— Разрешите сначала посчитать, ваше величество.

И принялся загибать пальцы — за эту привычку меня ругали ещё в академии: адмиралу положено считать в уме. Я считаю руками, когда цена вопроса — люди.

Я загнул первый палец.

— «Все корабли, способные идти своим ходом» — красивый оборот, за которым прячутся считанные вымпелы: после боя с Суровцевым большая часть эскадры неподвижна. На те вымпелы, что на ходу не поместятся ни гарнизон, ни даже экипажи с повреждённых кораблей, ни ваши союзники, вам присягнувшие. Кто будет составлять списки: этих берём, этих оставляем на съедение Граусу. Я таких списков составлять не стану и вам не советую: с них начинается то, что потом не отмыть.

— Люди — расходный аргумент, оттого Граус о них и не торговался, — ехидно заметил Гинце. — Но, продолжайте, командующий, у вас неплохо выходит.

Палец второй.

— Форты. Вместе с повреждёнными кораблями — почти шесть сотен боевых единиц. Сейчас на карте это неповоротливое железо. Через месяц, в умелых руках, это сила, которую в секторе сражения не победит никто: ни мы, ни османы, ни все флоты Империи разом. Теперь смотрите, как складывается. Первый министр отпускает императора, которого клялся низложить, — и забирает Константинов Вал. Ему не нужна ваша голова, ваше величество. Ему нужны несколько сотен самодвижущихся крепостей — и гражданская война закончится