Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Экран ожил. Пападакис смотрел на меня с мостика своего крейсера — живой, целый и даже причёсанный.

— Александр Иванович! — воскликнул он. — Мы наблюдаем отсюда, как БДК входят в атмосферу, и я как раз собирался запросить…

— Наблюдать будете в свободное время, капитан. Предупреждаю сразу: свободного времени не будет. Слушайте приказ. Император поручил мне командование обороной. С этой минуты вы принимаете на себя обязанности главнокомандующего орбитальной группировкой. Исполняющего обязанности, — уточнил я на всякий случай.

Как показали дальнейшие тридцать секунд, случай был именно такой.

— Задачи три, фиксируй. Первая: все повреждённые корабли контр-адмирала Зиминой отвести под прикрытие фортов Константинова Вала. Все до единого, включая те, чьи командиры будут клясться, что справятся сами. Вторая: непрерывное наблюдение за эскадрой Суровцева у судов-генераторов. Любое движение — куда пошёл, как перестроился, сколько вымпелов отделилось — докладывать мне немедленно, в любое время. Третья: в бой не ввязываться ни при каких обстоятельствах. Ваша работа — смотреть и сохранять, а не геройствовать.

— Вас понял, господин контр-адмирал! — отчеканил Айк, и где-то между вторым и третьим словом в его голосе прорезался металл, которого там раньше не водилось. — Примите мои заверения: я наведу на этой орбите порядок. А то распустились тут без твёрдой руки.

«Наведу порядок». «Твёрдой руки». Это говорил человек, который два дня назад испрашивал у меня разрешения перекрасить кают-компанию и волновался, не слишком ли смел выбранный оттенок бежевого.

Власть действует, как алкоголь: мгновенно и без инструкции по дозировке. Айк получил свою порцию и уже разговаривал со мной тоном, каким объявляют большие манёвры. Осуждать его было не за что: я сам был когда-то лейтенантом, впервые оставленным за старшего, и, по отзывам сослуживцев, меня в те дни хотелось выбросить из ближайшего шлюза в открытый космос. Но осуждать и оставлять без присмотра — вещи разные.

— Рад вашей решимости, капитан. Тогда последнее. Вашего старшего помощника, лейтенанта Завадовскую, я назначаю куратором действий исполняющего обязанности командующего. Все ваши распоряжения идут через её визу. Обо всех отступлениях от моего приказа она докладывает мне лично и без согласования с вами.

Пауза на том конце связи вышла длинной и содержательной.

— Куратором, — повторил Айк. — Завадовскую. Моего собственного старпома. Надо мной.

— Не над вами, капитан третьего ранга. Рядом с вами. Разницу почувствуете в ближайшие же часы.

— Разрешите вопрос. — Металл из голоса уже изъяли, а обиду уложить на его место ещё не успели. — За что такое недоверие?

— Это страховка. Недоверие выглядит иначе: при недоверии командующим стала бы Завадовская, а куратором — вы.

Айк обдумал услышанное и решил считать его комплиментом. Он ещё не знал, чем оборачивается кураторство женщины, которая помнит устав наизусть и цитирует его, как поэзию, — с выражением и в самый неподходящий момент. Я знал. Собственно, в этом и состоял замысел.

Договорить нам не дали. Пульт вспыхнул тремя вызовами с поверхности разом, и дежурный офицер связи доложил то, чего мы ждали и что надеялись услышать несколько позже:

— Первые БДК противника произвели посадку! Квадраты семь, девять и двенадцать, по периметру столицы. Идёт выгрузка живой силы и техники. Батальон за батальоном, господин контр-адмирал. Они даже не маскируются. В общем-то и не торопятся.

Ещё бы им торопиться. Планетарной обороны на Сураже не существовало как класса: в предыдущий раз Суровцев, захватывая планету, первым делом снёс ракетные позиции и радары наведения, а восстанавливать их с тех пор никто не удосужился — включая, что характерно, самого Суровцева. В итоге десант первого министра входил в атмосферу с комфортом рейсового лайнера. По кораблям, набитым чужой пехотой, не стреляло ничего, кроме моей нервной системы, а её, увы, на лафет не поставишь.

— Сколько всего бортов?

— На грунте одиннадцать. В снижении наблюдаем ещё семь.

Восемнадцать десантных кораблей. Переводить их в батальоны я не стал: итог относился к числам, которые не произносят вслух при детях, а один ребёнок стоял в трёх шагах от меня и слышал каждое слово.

Граус высаживался по всем правилам военной науки — по периметру, с охватом, не подставляя ни один борт под несуществующий огонь. Первый министр воевал так же, как правил Империей: аккуратно, законно с виду и с подавляющим перевесом.

— Продолжайте наблюдение, — сказал я дежурному. — Все изменения — мне на пульт немедленно.

Дальше началась работа.

Оборона города начинается не с окопов. Она начинается со списка абонентов.

Я поочерёдно вызывал командиров частей — тех, кто успел вывести людей с транспортов раньше, чем Керем Рейс сжёг сами транспорты. На штабных схемах это гордо именовалось «силами планетарной обороны». В эфире это выглядело куда скромнее: остатки батальонов, роты без комбатов, комбаты без рот, склад боепитания без охраны и охрана без склада. Каждый сидел на своём клочке земли и был убеждён, что остальные погибли, при этом, надо отдать им должное, каждый из них готовился воевать в одиночку до последнего.

— «Гранит-3» на связи, — прохрипел эфир. — Подполковник Ерёменко. Четыреста двенадцать штыков, два миномёта и никакого представления о происходящем.

— Представление сейчас появится, подполковник. Говорит контр-адмирал Васильков, командующий обороной столицы. Ваш участок — южная эстакада и промзона до реки. Окапывайтесь. Стягивайте к себе всех, кого найдёте западнее. К городу никого не пропускать.

— Есть южная эстакада, — отозвался Ерёменко и, помедлив, добавил: — Хорошо, что вы отыскались, господин контр-адмирал. А то мы тут чисто по интуиции, а интуиция у меня довоенного выпуска.

За ним в эфир один за другим выходили «Кварц», «Слюда», «Базальт» и ещё дюжина позывных минерального происхождения — ребята в мирное время, похоже, увлекались геологией. Каждому командиру доставалось одно и то же: участок, сосед слева, сосед справа, запасная частота и финальная фраза, которую я к десятому разу произносил уже автоматически, — держать периметр, к резиденции не подпускать. Майору Скибе, у которого от батальона остались сто семьдесят человек и одна большая злость, отошёл северный вокзал. Капитану с позывным «Базальт», так и не назвавшему фамилии, — развязка у гидроузла. Фамилию я выпытывать не стал: человек воюет, остальное выясним после победы.

— «Кварц», у вас в тылу госпиталь на восемьсот коек. Учитывайте.

— Не в тылу, господин командующий, — ответил «Кварц». — Уже на линии.

На карте из обрывков и остатков постепенно проступала линия обороны. Кривая, дырявая, местами существующая исключительно в виде моей уверенности в её существовании — но линия. Люди, несколько минут назад бывшие толпой уцелевших, на глазах становились гарнизоном. И больших подкреплений для этого не требовалось. Потребовалось, чтобы кто-то назвал их гарнизоном вслух.