Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Девятнадцать командиров за сорок минут, вы видели, ваше величество? Александр Иванович, после войны идите ко мне, в вице-губернаторы. У меня двадцать два начальника департаментов, и я их третий месяц не могу собрать даже на общее совещание.

— Генрих Христофорович, — произнёс Гинце, не отрываясь от планшета, — если вам необходимо упражняться в остроумии, выберите жанр покороче. Например, молчание.

— Молчание мне не идёт, уважаемый Густав Адольфович. В молчании я выгляжу на свои семьдесят. В разговоре — на шестьдесят девять, а это уже совершенно другой человек.

Император не улыбнулся ни разу — даже там, где Борисевич этого честно заслуживал. Иван Константинович стоял у карты, выпрямив спину, и смотрел, как по экрану расползаются красные отметки чужих батальонов и как навстречу им, по одной, зажигаются наши. Один раз он спросил, не поворачивая головы:

— Красных намного больше, чем наших?

— Больше, ваше величество, — врать ему я не собирался. — Но войны выигрываются не отметками на карте.

— Чем же?

— Иногда упрямством. Побеждает тот, кто дольше отказывается признать, что проиграл.

Мальчик кивнул с таким видом, будто записал это в невидимый блокнот, и вернулся к карте. Ему было восемь, и он учился смотреть на войну. Я предпочёл бы, чтобы этот урок достался ему лет через двадцать. Ещё лучше — никогда.

В докладах образовалась пауза — минуты на полторы, не больше. На войне пауза — единственная валюта, которой фронт расплачивается с командующим, и тратить её полагается с умом.

Я потратил свою неудачно: обернулся.

Алекс-2 стоял посреди кабинета. Он вошёл без единого звука — я уже знал за ним эту манеру и всё равно ощутил холодок. Но холодок был пустяком по сравнению с тем, что я разглядел, когда робот сделал шаг к свету: отметину на спине. Свежую, с оплавленными краями. Такие следы оставляет пуля армейского пистолета — и ничто, кроме неё.

Когда он выходил, этой отметины не было.

— Алекс, — я шагнул наперерез. — Где контр-адмирал Зимина?

Робот обошёл меня, как обходят предмет мебели — не задев и не удостоив взглядом. Он направился прямиком к Гинце, наклонился к его уху и произнёс несколько слов, не предназначенных для остальных. Гинце выслушал, коротко кивнул, и на его лице отразилось ровно то, что он разрешил на нём отразиться. То есть ничего.

— Густав Адольфович. Где Настасья Николаевна?

— В безопасном месте, Александр Иванович. Контр-адмирал жива и невредима.

— Где именно она находится? — я повысил голос.

— Место потому и безопасно, что его название не произносят в помещении с открытым каналом связи на половину планеты. — Гинце наконец поднял на меня глаза. — Добавлю для вашего спокойствия: оттуда контр-адмирал Зимина сможет принять самое деятельное участие в обороне. Полагаю, со временем это её даже утешит.

«Со временем» понравилось мне меньше всего. Вернее, нет. Меньше всего мне понравилась отметина на спине его робота. Я попросил Гинце не дать Настасье Николаевне погибнуть и при этом не уточнил способов. Теперь оставалось гадать, во что обошлось исполнение моей просьбы. И кому.

Впрочем, выяснять было некогда, и я сделал то, что на войне делает всякий, у кого закончилось время на правду: согласился на её отсутствие. Главное я знал. Настасья Николаевна не поднялась в это небо на шаттле, а в этом небе сейчас не уцелели бы корабли и посерьёзнее шаттла. Всё остальное можно предъявить Гинце позже — список моих будущих претензий к этому человеку и так пополнялся быстрее, чем я успевал его вести.

Закончить мысль мне не дали и на этот раз. Под потолком кабинета возник ровный, вежливый, ничей голос электронного секретаря:

— Ваше императорское величество. Входящий вызов в общем эфире. Отправитель — линейный корабль «Агамемнон».

Звуки в кабинете закончились разом. Борисевич даже не дошутил очередную шутку. Гинце опустил планшет. Дежурный офицер в динамике осёкся на середине слова. Даже война за окнами резиденции, казалось, придержала дыхание — послушать.

Иван Константинович медленно поднял голову от карты и нашёл глазами меня, а я — его, и несколько долгих секунд император и его командующий молча смотрели друг на друга поверх немигающей клавиши ответа.

Глава 5

— Соединяйте, — кивнул Иван Константинович.

Он опустился в кресло у пульта, положил ладони на подлокотники и выпрямил спину — так, как сидят государи на парадных портретах.

Экран развернулся во всю стену, и в кабинет вошёл, иначе не скажешь, наш старый знакомый — Птолемей Граус.

Первый министр был одет так, словно прибыл на торжества по случаю окончания войны, которую ещё не выиграл: тёмный золочёный мундир без единой награды. Награды носят те, кому требуется что-то доказывать; Граус давно доказывал только теоремы, в которых сам назначал аксиомы. За его спиной ровно светился мостик «Агамемнона», а улыбался он той улыбкой, какой улыбаются нотариусы, оглашая завещание, составленное в их пользу.

— Ваше императорское величество. — Поклон был выверен до градуса: ровно настолько кланяются законному государю, которого намерены свергнуть. — Благодарю, что приняли вызов. Признаться, я опасался, что ваши советники сочтут нашу беседу излишней.

— Мои советники считают излишним многое из того, что я делаю, — ответил Иван. — Говорите, первый министр. У вас ведь идёт высадка, а это дело хлопотное.

Я стоял в двух шагах за креслом и мысленно поаплодировал: парнишке восемь лет в обед, а шпильку возвращает почтой первого класса.

Граус улыбки не убрал, лишь вложил в неё немного грусти, как вкладывают закладку в книгу.

— Буду откровенен, время дорого нам обоим. Положение своё вы знаете. Эскадра контр-адмирала Зиминой лишена хода и возможности продолжать сражение. Форты без флота — ограда без дома. Мои батальоны в данную минуту занимают периметр столицы, и помешать этому некому: планетарную оборону Суража, увы, снесли ещё до меня. — Он развёл руками с сожалением хирурга, сообщающего диагноз, который сам же и организовал. — Сопротивление возможно, охотно допускаю. Оно бессмысленно — вот в чём беда.

— Вы вышли в эфир сообщить мне то, что я вижу из окна?

— Я вышел в эфир предложить вам выход. — Граус наклонился к камере, и голос его сменил регистр, зазвучал доверительно, почти по-домашнему. У первого министра была особая манера речи: с ним соглашаешься раньше, чем успеваешь разобрать, с чем именно. — Одно слово, ваше величество. Капитуляция. Слово неприятное, спорить не стану. Но взгляните, что оно покупает. Жизни ваших солдат на поверхности — раз. Жизни экипажей на повреждённых вымпелах — два. И главное — жизни гражданских. — Он помолчал — ровно столько, чтобы каждый в кабинете