Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

ратника на дистанции вытянутой руки. Люди Скибы дрались злее — им было за что. Штурмовиков было вчетверо больше, и они умели ждать. К исходу гарнизон держал только дебаркадер и пути.

Помогали железнодорожники — те, кто отказался уходить. Своё хозяйство они знали наизусть: подсказывали, какие вагоны пустые, а какие гружёные и держат осколки, вскрывали служебные переходы, не значившиеся ни на одной схеме, выносили раненых по кабельным тоннелям. Один из них, пожилой, в оранжевом жилете, всю дорогу ворчал, что по путям ходить не положено. Порядок был его последней территорией, и он оборонял её, как умел.

— Кабинет, говорит Скиба. — Голос майора в эфире был сорванный, но ровный. — Вокзал не удержу. Вывожу людей по выемке на вторую линию. Прикрытие оставляю себе. Не вздумайте отменять приказ.

Спорить не стали. С человеком, который уже всё решил, спорят только те, кому ничего не грозит.

Заслон продержался восемнадцать минут. Потом командир штурмовиков, положивший в залах слишком многих, поступил по инструкции — и над северным вокзалом назвали квадрат. Плазма пришла в рёбра дебаркадера, прошла их насквозь и легла в пути. Горело всё, что горит, и многое из того, чему гореть не положено.

— Кабинет, говорит Скиба, — сказал эфир в последний раз, сквозь треск. — Люди выведены. Заслон… заслон своё сделал. Остальное — потом.

Потом не наступило.

Вскоре город стало видно из окон кабинета лучше, чем с экранов.

Резиденция располагалась на холмах, и с её высоты столица читалась целиком: зарева по всей дуге от промзоны до реки, столбы дыма, стоявшие в безветрии прямо и торжественно, точки пожаров там, где недавно были кварталы. Зачистка шла по квадратам, и именно в этой методичности было самое страшное: город выжигали не в ярости, а по расписанию. Ярость выдыхается. Расписание — нет.

Где-то под этими столбами дыма ещё работали отряды с минеральными позывными — те, что остались. Позывных с каждым часом становилось меньше, и каждый замолчавший дежурные вычёркивали из переклички не сразу: выжидали лишний круг связи, потом ещё один, потом смотрели друг на друга и вычёркивали.

Эфир стал страшнее картинки. Он больше не кричал — он бубнил, десятками уставших голосов, и каждый говорил одно и то же разными словами: отходим, несём потери, дайте куда-нибудь раненых. Городские ополченцы держались рядом с космодесантом и умирали рядом с ним же; разница между кадровым солдатом и вчерашним гражданским к этому часу стёрлась до неразличимости. У смерти вообще плохо с кадровым учётом.

«Кварц» вышел на связь в последний раз не голосом своего командира. Командир лежал у ограды госпиталя вместе с половиной своего отряда. Говорил врач.

— Кто может идти — отправлены с провожатыми, — сказал он так спокойно, что у дежурных остановились руки над пультами. — Мы остаёмся с лежачими. Запишите это куда-нибудь. У вас там, говорят, записывают.

— Записываем, — ответил император раньше, чем кто-либо из нас успел потянуться к каналу. — Всё записываем, господин доктор. И вас — тоже.

Через шесть минут квадрат госпиталя перестал существовать — с защитниками, с лежачими, с горожанами из подвалов соседних домов. Плазме безразлично, кто в квадрате. На то она и плазма; вопросы следует адресовать тому, кто называет квадраты.

Потом отошла от реки группа «Слюды» — то есть то, что от неё осталось: каждый третий остался на набережных. Командир её доложился, довёл людей до второй линии, сдал их соседям и только после этого сообщил, что ранен сам. В другой день я представил бы его к награде. Сегодня наградой было дожить до вечера, и раздавал её не я.

Кольцо, охватывавшее всю столицу, теперь стянулось до размеров одного района. Этим районом были холмы. «Базальт» зацепился за развязку у их подножия — последнюю перед серпантином, ведущим к резиденции.

— Командующий, вижу машины на проспекте, две, идут к развязке, — доложил командир. Голос у него был уже не злой — рабочий. Злость тоже кончается, остаётся ремесло. — Пропущу под опоры виадука, там и встречу. Но после них придут ещё, а после ещё — небо. Сколько мне держать развязку, господин командующий?

— Сколько сможете. Минус одна минута, — ответил я. — Эту минуту потратите на отход. Мёртвые вы мне развязку не удержите.

— Понял. Минус одна.

Император слушал этот разговор, не вмешиваясь, а потом сказал своё:

— Передайте по всем участкам: резиденция принимает всех. Солдат, раненых, горожан — всех, кто дойдёт. Госпитальный блок и склады открыть. И пусть на серпантине их кто-нибудь встречает. Люди, которые дошли, должны видеть, что их ждали.

Распоряжение выполнили немедленно и с облегчением: людям, весь день слушавшим, как умирают другие, было необходимо хоть что-то делать руками. Вниз, к серпантину, ушли караульные и половина штабной обслуги. Первые группы с северных участков начали подниматься к резиденции ещё до темноты — обожжённые, оглохшие, несущие своих раненых и чужих детей.

Доклады теперь сходились к одному слову, и дежурные старались не произносить его целиком: не сдержим. Не сдержим у развязки. Не сдержим на серпантине. Вопрос был не в том, остановим ли мы их. Вопрос был в том, сколько часов осталось до того, как они войдут сюда, в этот кабинет, где на карте ещё горели значки отрядов, которых больше не существовало.

Борисевич подошёл ко мне у большого окна. За весь вечер он снова не пошутил ни разу — по этому признаку в кабинете можно было измерять обстановку точнее, чем по карте. Генерал-губернатор тронул меня за рукав и наклонился.

— Александр Иванович, — шепнул он. — Посмотрите на государя. Только не сразу.

Я выждал и посмотрел. Иван Константинович стоял над картой погибающего города — прямой, собранный, руки сложены за спиной. В лице его не было ни страха, ни того оцепенения, которое взрослые часто принимают за мужество. Там было спокойствие — ровное, глубокое, почти безмятежное. Так смотрят не на конец партии — на её середину.

— Много лет живу, — шепнул Борисевич. — Горящие города видел, государей видел разных. Такого — не видел. От горшка два вершка, а он спокоен, как я перед рыбалкой. Он что-то задумал?

— Не знаю, Генрих Христофорович.

Я действительно не знал. Пока эфир бубнил своё «не сдержим», я перебрал в уме всё, что могло бы оправдать такое спокойствие: форты, остатки эскадры, какой-нибудь резерв, о котором забыл доложить мне собственный штаб. Список вышел короткий и неубедительный. Мальчик же стоял над картой горящей столицы так, словно ждал не конца, а начала.

Глава 10

«Базальт» замолчал.

Почти час он продержался. Развязку у подножия холмов противник брал трижды: