Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

первые два раза откатывался, оставив на съездах подбитого паука и пехоту, которой эвакуация уже не требовалась. Командир «Базальта» докладывал об этом сухо, как о починенном водопроводе, и я успел решить, что представлю его к награде — если доживём оба и будет кому подписывать листы. О третьем штурме он доложить не успел. Частота пошуршала помехами, затем чужой голос произнёс несколько слов.

Хозяин у частоты сменился. Короче об этом не скажешь.

— Гребень, — сказал Гинце от окна. Пенсне он держал в опущенной руке: то, что происходило снаружи, было отлично видно и без оптики. — Они выходят на гребень.

Они действительно выходили на гребень. По серпантину, петля за петлёй, поднимались колонны — размеренно, походным порядком, без единого выстрела, потому что стрелять по ним было больше некому. Последний заслон из тех, кого мы успели отвести, остался между второй и третьей петлёй. Об этом я знал из одного-единственного доклада, оборванного на середине слова. Додумывать окончание я не стал. Окончания у таких докладов одинаковые.

Город из окон был виден целиком. Прежде для этого требовались экраны — теперь хватало стекла. Пожары расчертили кварталы точнее любой штабной карты, и по этой карте выходило, что горящего в городе больше, чем целого. Между пожарами лежала темнота, и я знал, чем она заполнена: внизу вперемешку остались космопехи, ополченцы и те, кто не носил ни брони, ни оружия. Похоронные команды этой ночью не работали. Некому было.

Доклады в кабинет приходили теперь короткие, словно связисты экономили слова наравне с боеприпасами. «Сдержать не можем». «Отходим к подножию». «Противник у нижней дороги». Кольцо, которое ещё вчера рисовалось на экранах пунктиром, стало сплошным и подошло к холмам вплотную. Пунктир вообще быстро становится сплошной линией, если ему не мешать.

— Государь, — сказал я, отворачиваясь от окна. — Оборону комплекса я принимаю на себя. С вашего разрешения.

Иван Константинович сидел в кресле и смотрел внимательно и ясно.

— Принимайте, Александр Иванович, — кивнул он. — Только не прощайтесь со мной, пожалуйста. Ещё рано.

Я и не собирался прощаться. Но мальчик угадал слова, которые я репетировал про себя, и от этого сделалось не по себе — второй раз за день.

Я вышел из кабинета. В приёмной караулы вернулись с внешних постов и теперь молча снаряжали магазины. Я нашёл взглядом старшего из офицеров императорской охраны — немолодого, со старым ожогом на скуле, полученным явно не сегодня и двух его помощников.

— Совещание. Немедленно. В малой галерее.

— Генерал-губернатора пригласить? — спросил старший.

— Меня приглашать не нужно, — отозвался Борисевич из-за моей спины. — Я имею дурную привычку оказываться там, где обо мне только что вспомнили.

Для семидесятилетнего человека, у которого на глазах догорал его город, держался он прямо. Пожалуй, слишком прямо.

Офицеры вошли следом, печатая шаг, и встали так, чтобы одновременно видеть меня, стену со схемой и окна. Привычка становиться там, откуда видны окна, говорит о биографии больше любого послужного списка.

Почему именно здесь? Во-первых, малую галерею украшала голосхема комплекса — парадная, для высоких гостей, с золочёными подписями «Оранжерея», «Бельведер», «Каскад». Для войны она годилась плохо, но война сегодня вообще мало считалась с тем, что для неё годится.

— Положение объяснять не стану, — начал я. — Вы видели его из без доклада. Через пару часов они закончат с гребнем и займутся нами. Вопросов у меня три: люди, оружие, время. Начнём с людей. Докладывайте.

— Рота охраны, неполная, — вздохнул старший офицер. — Внешние посты я снял, они здесь. Плюс те, кто вышел к нам из города: остатки «Слюды», одиночки из городских отрядов, несколько расчётов, потерявших орудия. Плюс раненые — те, кто способен стоять.

— Раненые?

— Зимний сад отдан под госпиталь. Командир «Слюды» лежать отказался. Сидит в караулке с рукой в лубке и требует себе сектор.

— Дать ему сектор, — сказал я. — Сидячий. У окна.

— Он потребует два.

— Значит, сговоримся на полутора. Дальше. Приказываю. Первое: собрать всех, кто носит форму. Гарнизонных, отошедших, интендантов, писарей, поваров. Форма обязывает — сегодня буквально. Второе: офицеры штаба становятся в строй. Все, включая убеждённых в своей незаменимости у экранов и мониторов. При государе остаётся Гинце и его роботы — остальным раздать людей и участки обороны. Третье: дворяне при дворе. Собрать, построить, вооружить.

Старший офицер кашлянул.

— Дворяне не в моём подчинении, господин контр-адмирал.

— С этой минуты — в вашем. Несогласных направляйте ко мне: я объясню им этикет осадного положения. Он короткий и запоминается с первого раза.

— А если кто-то сошлётся на титул…

— Титул от плазмы не защищает. Это сегодня многократно проверено внизу, повторных опытов не требуется. Четвёртое: техники, механики, обслуживающий персонал — только добровольцы. Оружие раздать из арсенала охраны. Кто не умеет стрелять — обучить. Пятое и последнее: исполнить и доложить мне по исполнении. Не «в целом сделано», а списками: кто, где, с чем стоит. Срок — два часа.

— Стволов на всех может не хватить, — заметил один из помощников.

— Значит, безоружные выносят раненых и ждут своей винтовки. На войне безработицы не бывает. И одно сверх счёта: беженцев из нижних кварталов разместить в подвалах главного корпуса, списки передать Гинце. Государь обещал, что резиденция примет всех. Слово государя исполняется, пока жив хотя бы один из нас.

— Разрешите исполнять?

— Давно разрешил.

Офицеры козырнули и вышли в правильном порядке: сначала дело, сомнения — на потом. Хорошая школа. Я даже догадывался, чья: автор школы остался стоять у окна галереи и смотрел вниз, на парк.

Выдохнув, я повернулся и развернул на ближайшем столе тактическую карту комплекса — настоящую, штабную, без золочёных подписей.

— Генрих Христофорович. Мне нужны слабые места и сильные. Всё, что вы знаете об этом месте. А знаете вы о нём всё: до прилёта государя это был ваш дом.

Борисевич подошёл к столу не сразу. И заговорил тоже не сразу.

— Позвольте мне минуту слабости, адмирал. Одну. Больше не попрошу.

Я кивнул. Минуту мы ещё могли себе позволить.

— Оранжерею я собирал по одному растению, — сказал он печально, глядя не на карту, а сквозь неё. — Писал письма, ругался с карантинными службами, ждал саженцев дольше, чем иные ждут производства в чин. Парк размечал сам, вот этими руками, и каждую липу на главной аллее сажали при мне. Каскад обошёлся мне в три ссоры с казначейством, и все три я выиграл, чем горжусь больше, чем орденами. И всего этого скоро не будет. Ни стекла, ни лип, ни воды. Будет то, что мы с вами видели сегодня внизу.

Он поправил обшлаг, выдохнул и повернулся к карте.

— Всё,