Злодейка не хочет развода! - Ива Лебедева

Он не ответил, а молчание у нас что? Правильно, знак согласия! Особенно если муж так мученически закрывает глаза, тяжело дышит и закусывает губы!

Поцелуй в живот. Чуть ниже. Еще ниже.

— Ю-юэль, — Милад уже не дышал, он существовал на каком-то другом уровне реальности, — там… это…

— Это мое, — прервала я его, хитро глядя снизу вверх. — Все, что под этой простыней, принадлежит мне. Имею право целовать.

Я наклонилась и… Он что-то выдохнул в подушку. Не то ругательство, не то молитву.

Завтрак мы ели в полусонной неге. За столом царило то самое тягучее медовое спокойствие, которое бывает только после бурной и очень правильной ночи. Я лениво ковыряла булочку с корицей, чувствуя на себе пристальный, обжигающий взгляд Милада. Казалось, протяни руку — и воздух между нами затрещит от остаточного статического электричества.

Айден хмурился и сосредоточенно возил ложкой по тарелке, явно пытаясь разгадать, почему «злая мачеха» внезапно светится, как магический фонарь, а отец впервые за сто лет забыл про свежую газету. Корвин же с героическим самообладанием изучал чистоту паркета.

Идиллия. Настоящая, хрупкая идиллия, которая разлетелась вдребезги под дребезжащий звук телефонного аппарата в коридоре. Я даже не вздрогнула — мало ли кто трезвонит ректору с утра пораньше? Но когда лакей подошел к столу, его лицо было бледнее крахмальной салфетки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, нервно сглотнув, — вас к телефону. Господин Маркус. Сказал, что это вопрос… жизни и смерти. И он желает говорить исключительно с леди Юэль.

Ложка звякнула о фарфор, выпав из моих пальцев. В столовой мгновенно стало нечем дышать. Температура упала градусов на десять, а чай в чашке Милада, кажется, начал покрываться ледяной коркой.

— Маркус? — Голос мужа прозвучал тише шелеста стали, но от этого звука у лакея подкосились колени. — Мой слуга, верно, что-то перепутал. Юэль, ты ведь не ждешь звонков от… этого человека?

Милад медленно повернул голову ко мне. В его глазах полыхнуло то самое темное пламя, которое я видела ночью, но теперь в нем не было страсти — только ледяная, уничтожающая ревность и горечь старого предательства.

Айден замер, переводя взгляд с отца на меня, и в его глазах снова вспыхнуло знакомое: «Ну вот, началось. Сейчас она побежит к своему любовнику».

Прежняя Юэль уже летела бы к трубке, путаясь в подоле платья, чтобы шептать нежности этому ничтожеству, пока муж сгорает от унижения на глазах у собственного сына. Но я просто вытерла пальцы салфеткой и медленно встала.

— Милад, — я заставила себя встретить его взгляд, в котором сейчас было столько боли, что мне захотелось немедленно снести Маркусу голову, — не взрывай дом и не запугивай лакея, пока меня не будет. Я закончу это за тридцать секунд.

— Ты никуда не пойдешь, — отрезал он, и его пальцы так сжали край стола, что дерево жалобно скрипнуло.

— Нет, пойду. — Я обошла стол, наклонилась и крепко, властно поцеловала его в напряженную щеку, прямо у края шрама. — Потому что, если я не придушу эту гадину сейчас, он решит, что ему все еще можно портить нам аппетит своими звонками. Я поставлю точку. Жирную, окончательную и очень болезненную для него.

Я выпрямилась и подмигнула Айдену.

— Ешь кашу, бизнесмен. И не вздумай подслушивать — там будет много непедагогичных выражений.

Телефонная трубка в моей руке была теплой и непривычно тяжелой, наверное, из-за гладкого эбонитового корпуса с медными окантовками. Я поднесла ее к уху и услышала то, что ожидала: томный, чуть хрипловатый голос, который в веб-романе описывался как «бархатный, словно ночь в южной провинции». На практике этот бархат больше напоминал дешевую карамель — приторный, липкий и оставляющий послевкусие испорченного молока. Или я заранее предвзята?

— Юэ-эль, — протянул Маркус с интонацией человека, который только что откупорил бутылку дорогого коньяка и ждет, что вы сейчас упадете в обморок от восторга. — Наконец-то. А я уж думал, твой тюремщик отрезал тебе язык.

В графическом романе Маркус появлялся всего несколько раз. Но этих разов хватило, чтобы составить портрет: среднего роста, с вечно влажными шоколадно-карими глазами и идеальной укладкой, на которую уходило больше времени, чем у глупой Юэль на весь макияж. Он носил дорогие костюмы, но всегда перетягивал пуговицы на пиджаке — будто специально подчеркивал, что фигура у него не атлетическая, а аристократически хрупкая.

И главное, он никогда не смотрел в глаза. Даже на рисунках. Всегда чуть в сторону, чуть поверх, будто оценивал, сколько с тебя можно содрать.

— Слушаю, — сказала я ровно, без прикрас. — У тебя минута. Потом мне нужно кормить мужа завтраком.

В трубке повисла пауза. Маркус явно не ожидал, что я отвечу тоном доставки пиццы, а не всхлипывающей от слюнявого восторга любовницы.

— Детка, — голос его стал чуть ниже, доверительнее, как у заговорщика, — ты обижена на меня? Из-за того, что я не смог приехать, когда ты звонила? Но я же объяснял — дела, бизнес, у меня сейчас очень ответственный проект…

— Поздравляю, — сказала я. — Надеюсь, твой проект не включает в себя кражу моих семейных артефактов. Ой, хотя стоп — включает.

— Юэль! — В голосе профессионального паразита прорезалось раздражение, которое он пытался замаскировать под шутку. — Ты говоришь загадками. Видимо, Грейвис совсем задушил тебя своей опекой. Слушай, я звоню не ссориться, а предложить…

— Ничего не предлагай.

— …встретиться сегодня в том же месте. В беседке у старого парка. Я привезу твои любимые конфеты и…

Глава 18

— Маркус, — перебила я, чувствуя, как в груди разгорается холодное, почти брезгливое раздражение, — ты меня с кем-то путаешь. Я не ем дешевую патоку, у меня на нее аллергия. Как и на беседки, тайные свидания и мужчин, которые заставляют ждать себя у парка, пока они заняты очередным «эпохальным проектом» по опустошению чужих кошельков.

— Юэль, что с тобой? — Его