Мошенник - Александр Валентинович Рудазов

было, бриллиант просто выпал, когда вы столкнулись с мастером Мейндрихом. А потом кто-то из слуг увидел его на полу, но бриллиант так огромен, что ему и в голову не пришло, что это бриллиант. Он принял его за хрустальную пробку для графина — и у одного из графинов пробки как раз недоставало. Таким образом бриллиант, который должен был красоваться на графине, оказался… на графине!

Одна служаночка при этих словах ахнула и прижала руки ко рту. А дож, этот сухой холодный человек, залился раскатистым смехом.

Рассмеялись и все гости, да и сама графиня, утирая слезы, принялась хохотать. Этот анекдот наверняка уже завтра разнесут по всем салонам Таймуранга.

Ставший героем дня Мальдисс раскланивался, а Аталия глядела на него влюбленными глазами.

Глава 6

Твори, даже если дрожит рука. Не сравнивай свое полотно с чужим и не бойся осмеяния толпы. Искусство — не ремесло ради славы, а голос твоей бессмертной сути. Умолкший навеки поэт страшнее сгоревшей картины. Пой, рисуй, танцуй, пока бьется сердце, ибо через тебя глаголет сам мир.

Ктава, заповедь от Канториллы.

— Когда я снова с ней увижусь, Реньяро? — в нетерпении спрашивал Мальдисс, пока они ехали по стылой улице, под ледяным дождем. — Почему ты запрещаешь?

— Терпение, мой друг, — рассеянно ответил Реньяро. — Делай, как я говорю, если хочешь добиться успеха. Ты ведь хочешь не просто соблазнить ее, а жениться. Это сложная задача, так что наберись терпения.

— Я — само послушание, — заверил Мальдисс. — Но когда?

— Скоро. Не беги впереди кареты. Важно мнение не столько девушки, сколько ее отца. Ты ему нравишься, но пока еще не настолько, чтобы назвать своим зятем. Он должен увидеть, что ты достоин его дочери. С бриллиантовой пробкой нам повезло, это настоящий подарок Просперины… или Лилейны, если хочешь. Я бы сам такое подстроил, если б знал, что бриллиант в тиаре графини держится так непрочно… удачный, кстати, вышел каламбур, нарочно не придумаешь. Но теперь нужно выждать. Сегодня и завтра держимся подальше, а послезавтра можешь спеть своей милой серенаду, принести цветы… шоколад, если хочешь.

— Она захочет знать, куда я исчезал.

— Дела, важные дела. Срочные и неотложные. Твое сердце ныло вдали от любимой, но у тебя есть дела, твоя жизнь не крутится вокруг нее. Выжди, друг. Колотя в ворота тараном, ты станешь недругом, но прояви терпение, немного подожди — и они распахнутся сами, чтобы впустить дорогого гостя.

— Ладно, Лис, я тебе доверяю. Кстати, где ты взял столько картин?

— Арексадо намалевал, — ответил Реньяро, поворачиваясь к их грузу. — У него сердце обливалось кровью, зато теперь он сможет годами рисовать своих голых нимф, не волнуясь о хлебе насущном.

Сегодня Реньяро нацепил другую маскировку. На балу в честь Матернидиса он, тогда еще «камердинер», воспользовался моментом, и когда дож снизошел до того, чтобы поблагодарить и слугу за зоркий глаз, простодушно похвалил пинакотеку Золотого Льва, сказал, что «ужасть как любит цветные картинки», и посетовал, что не видел знаменитую картину «Размышление».

А когда дож покривился, обуреваемый смешанными чувствами — «камердинер» упомянул, что вот когда они с господином Мальдиссом были в Ирхекии, то встречали там и гениального Эльхере э’Обосса, и его лучшего друга, тоже великого художника, маэстро Нероне э’Барок… ой, а вы о нем не слышали? Странно, весь Торо только о нем и говорит. А он скоро лично приезжает в Таймуранг и ищет место для выставки своих картин… его сиятельство дож охотно предоставит в распоряжение маэстро пинакотеку?.. Да маэстро будет в восторге!

И теперь Нероне э’Барок, художник в годах, но моложавый, только с проседью в благородной бородке, завитыми черными усами и лохмами черных волос, ехал показывать Таймурангу свои полотна.

Открытие выставки состоялось в день Ледяного Осьминога. Дож э’Тароль, желавший сгладить позор пропажи «Размышления», вновь созвал гостей, причем на этот раз мероприятие почтил своим присутствием даже сам дож э’Сандерра, наследственный бургомистр Таймуранга. Высоченный, худущий, нескладный, он милостиво улыбался, но на э’Тароля поглядывал с затаенным превосходством.

Дело, конечно, было в том, что э’Сандерра считал, что «Размышление» сейчас висит у него дома, в сокрытой от глаз галерее, где… Реньяро не брался судить, что делают с такими картинами подобные ценители.

Видимо, просто любуются в тишине, наслаждаясь мыслью, что это сокровище принадлежит только им, что никто больше никогда его не увидит. Неважно, что оно выглядит как размазанная по холсту грязь — главное, что это знаменитая грязь, которую размазал знаменитый живописец.

И она здесь. В его собственности.

А что подделка — так о том владельцу неведомо.

Мальдисс остался снаружи — в этот раз уже он играл слугу, кучера и носильщика. Реньяро же почтительно поклонился обоим дожам и получил пару коротких кивков. Э’Сандерра скользнул по его лицу равнодушным взглядом, а вот э’Тароль посмотрел внимательней, но камердинера Мальдисса в маэстро э’Бароке не распознал, тем более, что и голос у Реньяро изменился до неузнаваемости.

— Польщен, — говорил он с тягучим прононсом, жеманно и манерно. — Честь. Благо дарю присутствующим. Это мои картины. Судите сами, хороши ли они. Человек с хорошим вкусом поймет. Плохого вкуса здесь, чувство имею, ни у кого не водится. Умолкаю.

Картины были… в духе «Размышления». Немного в ином стиле, Арексадо дал волю воображению — но постарался остаться в рамках. Все должно было казаться… искренним, что ли.

Кажется, оно казалось. Реньяро бросил этот камень в пруд больше на пробу, ему хотелось глянуть, что из этого выйдет — но выходило как будто многое. Ценители высокого искусства ходили по залу, рассматривали запачканные холсты, дивились и причмокивали. Кто-то уже развязывал кошелек, хотя Реньяро и предупреждал, что в первый день продаж еще нет, дабы все смогли насладиться каждым из его полотен.

— Простите, как это называется? — спросила его высокая худая барышня.

— «Красный Треугольник», — ответил Реньяро. — Углы символизируют три святых добродетели, а пустота внутри — человека.

— А-а-а!.. — простонала барышня. — Как тонко, как выразительно!.. А это что?..

— Сия картина зовется «Глупость» и выглядит ровно так, как выглядел бы глядящий на нее человек, не будь в нем ничего, кроме глупости.

Барышня долго еще взирала на холст с несколькими небрежными линиями и, кажется, что-то в нем находила. А Реньяро стоял рядом и с интересом взирал на саму барышню, которая была недурна собой, хотя и слишком худощава. Ей явно нравится живопись и, возможно, живописцы…

Этот жанр, который в Торо носил гордое название универсализма, с легкой руки Реньяро быстро завоевал и Таймуранг. Уже через несколько дней все только и говорили, что о выставке маэстро э’Барока.