Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Он снял медальон со своей руки и застегнул его на моей шее.

Толчок в воде, рывок — медальон лёг на грудь. Энергия. Жизнь. Агония в животе чуть отпустила. Лёгкие больше не казались готовыми лопнуть. Прошло мгновение, прежде чем я понял — а когда понял, принялся яростно мотать головой. Нет. Я не хотел, чтобы он делал это. Не ради меня. Не снова. Я стал нашаривать медальон, чтобы снять его и вернуть.

Он улыбнулся мне и твёрдо удержал мою руку. Тёмные синяки проступали вокруг его шеи. Невозможно — едва различимо в мутной воде — он улыбался. Утешал меня. Он утешал меня.

Я снова стал ребёнком, и всё, чего я хотел, — чтобы отец был рядом. Всё, чего я хотел, — чтобы он остался.

Его объятие было долгим и нежным. Ладонь — у меня за затылком, лоб — прижат к моему. Я смотрел на него умоляюще. Всё ещё прикованный своей рукой ко дну. Я хотел сказать ему то, что должен был сказать три ночи назад. Он говорил мне, что всё, чего он хотел, — это чтобы я стал самим собой.

Но всё, чего я когда-либо хотел, всё, чего я хочу по сей день, — это быть похожим на него.

Я хотел сказать ему, что люблю его. Хотел сказать, как сильно люблю его. В последний раз. Я беззвучно произнёс слова.

Его глаза потеплели, и он беззвучно повторил их в ответ. Его руки ослабли. Он стиснул зубы и сделал последнее усилие, сжав моё плечо.

Мужества, добавил он. Всё ещё улыбаясь.

Затем он отпустил меня — и свет угас в его глазах.

Я взвыл от боли в воду, когда он стал уплывать в темноту, унесённый течением к устью реки. Я сжал кулаки, борясь с волной горя, с болью, с кошмарной безнадёжностью всего происходящего.

Воздух вышел из лёгких, но я всё ещё был в сознании, всё ещё ощущал себя. Кровь, вытекавшая из живота, кажется, унялась. Рана болела, не исцелилась чудесным образом. Но медальон отца заливал меня Волей, удерживая жизнь. Сохранял меня — так, как он и говорил. Не позволял мне умереть, пока я сидел, убитый горем, на дне озера.

Через несколько секунд я ощутил слабейший из толчков. Незаметный, если бы он не был так близко. Прямо за глазами.

И я понял, что держу голову руками.

Рассветный свет прожигал путь ко мне, пока я поднял левую руку перед лицом. Медленно поворачивал её туда-сюда с изумлением. Медленно, не веря себе, шевелил пальцами — они поблёскивали серебром в косых лучах.

Я чувствовал свою руку.

Тяжесть исчезла. Дело было не только в воде. Я чувствовал её — так же, как чувствовал копьё, когда пользовался насцеанн. И всё же это было ещё глубже. Нечто большее. Я потянулся и ослабил болезненные кожаные ремни, которыми рука была прикреплена к плечу. Она не упала.

Я вложил в него Волю. Я знаю, что это правда — чувствую её незыблемую достоверность, хотя сама невозможность этого сражает меня. Как в Форнаксе. Какой-то дальний инстинкт, а не знание, рефлекс, которого у меня быть не должно, — и всё же он есть. Образ руки, запечатлённый в моём разуме.

Наконец — сквозь всё замешательство, неверие и не утихающую боль — я встаю. Отодвигаю горе в сторону и понимаю: что бы ни происходило, сейчас не время задавать вопросы. На одно дикое мгновение я думаю о том, чтобы броситься за течением, найти тело отца и вернуть амулет, подаривший ему жизнь. Но я знаю: если попытаюсь, не выживу. Знаю, что он сам не захотел бы этого.

И я знаю из того, что услышал прежде, чем Галлхобар попытался утопить меня: битва за Каэр Арас начинается там, наверху.

Я иду обратно к берегу; может быть, я и не чувствую веса руки, но понятия не имею, как поплыву с ней. Вокруг светлеет. Вода становится прозрачнее по мере того, как я поднимаюсь. Зелень и муть остались позади. Впереди, сквозь колышущееся мелководье озера, мерцают вспышки стали.

Я иду вперёд ровным, решительным шагом. Голова пробивает поверхность. Едва рот достигает воздуха, я вдыхаю. Не потому что нуждаюсь в этом — медальон на мне. Но не дышать — тревожно, и тело сразу ощущает себя сильнее от этого простого действия.

Поначалу никто меня не замечает. Большинство воинов смотрят в сторону ворот, где бой наиболее жаркий; сами ворота открыты, и за теснящейся толпой мне не видно, что происходит, но я представляю себе кровавую и жестокую схватку. Галлхобар отступил к берегу, но стоит там со своими людьми, наблюдает. Меч в одной огромной руке, копьё в другой. Довольное выражение на лице.

— Галлхобар! — Я ору это, имя вырывается из горла, пока я бреду по мелководью. Грудь выходит из воды. Звуки боя громки, но мы ещё достаточно далеко от самого пекла, чтобы мой голос прокатился над водой эхом.

Он оборачивается. Вместе с ним — большинство людей на берегу. Несколько мгновений уходит у них на то, чтобы разглядеть меня. Я слежу за реакцией Галлхобара. Его взгляд встречается с моим, и он на секунду просто смотрит — пусто. Не понимая.

Я делаю ещё шаг. Ещё. По рядам его людей прокатываются тревожные перешёптывания, и всё больше и больше бойцов отворачиваются от ворот — ко мне. Я делаю ещё шаг. Ещё. Длинные волосы свисают вокруг лица, с них стекает вода. Кончик моей сверкающей серебряной руки выходит из воды — и в толпе слышится явственный выдох.

Я продолжаю идти. Взгляд прикован к Галлхобару. Я понимаю, как это выглядит для этих людей — я выхожу из озера на рассвете, каким-то чудом живой, — и часть меня не хочет этим пользоваться, но я знаю, что должен. Для этих людей битва — меньше о стратегии и больше о мужестве. О убеждённости. Когда гнев от предательства Галлхобара иссякнет, те, кто в Каэр Арасе, вспомнят, что сражались за мёртвого человека.

Но теперь? Теперь им будет казаться, что сами боги избрали их для победы.

Вода достигает моего пояса, и я высоко поднимаю серебряную руку. Нарочито сжимаю её в кулак, чтобы все могли видеть.

По зрителям проходит стон. Всё как будто затихает. Металл ещё звенит о металл, но теперь это звучит отрывистее; с обеих сторон раздаются окрики к сражающимся. Они медленно расходятся. Отступают.

Прежде чем кто-нибудь придёт в себя от изумления, мне нужно оружие. У берега, на