Благословение Пана - Лорд Дансени

их безмолвствовали, как сама ночь; среди всех звуков, что блуждали во мраке долины, они высились жутковатыми мемориалами тишине. А внутри, как по команде, раздались скрипы, шорохи и эхо – словно бы протестуя против вторжения в такой час; но ни в одном доме никто не засиделся допоздна, и все те, кто вернулся, незамеченными дошли до постелей. И тут вдруг раздался торжествующий хор черных дроздов.

Но когда настало утро, о котором возвестили дрозды, и засияло во все небо, и разбудило деревню, никто из ночных плясунов не избежал расспросов, и мало кому удалось дать ответы, удовлетворившие старших. Между поколениями всегда пролегает пропасть: ведь старики так много всего позабыли, а молодежи еще столько всего предстоит узнать. Иногда века текут спокойно и мирно и ничто не раскачивает мостиков, которые традиция перебрасывает через провал времени от одного поколения к другому; иногда приходят эпохи бурных перемен, и все пропасти разверзаются шире, и мостики обрушиваются вниз. Как раз такая перемена настала теперь – и затрагивала она не эпоху, которой дела не было до здешней захолустной долинки, но деревеньку Уолдинг.

Поначалу одни только девушки бегали на холм послушать странную музыку – я не скажу, девушки достаточно юные для романтики (ведь романтические чувства порою владеют женщиной еще долго после того, как ревматизм навсегда утвердится в теле), но достаточно юные для романтических поступков; а теперь вот ушли и парни, достаточно молодые, чтобы искать драки и строить планы у костра. Из старшего поколения никто не ходил ночами на холм послушать флейту; а теперь все они – те, кто жил мыслями о деревне и ее первооснове – мирном, дремотном укладе, и упорядоченными представлениями, что ею управляли, и памятью о стариках, что ее покинули, и разными сказами и байками, которыми деревня обрастала как крыльцо – ползучими растениями, – призывали к ответу юнцов, чьи мысли уносились прочь, к голосам ночи, к ветеркам, перешептывающимся в ветвях, к диким обитателям леса и к звонкой мелодии, что устремлялась в самые глубины прошлого, и растревожила сон Старых камней Уолдинга, и, воззвав к их вековому молчанию, получила понятный ей ответ. Пропасть между поколениями нежданно-негаданно расширилась.

Люди постарше отнюдь не были так невежественны, как полагали их дети. Они тоже слышали флейту, они тоже ощутили ее странную притягательность; но то, о чем они догадывались, казалось слишком фантастическим, слишком невероятным, а главное – беспощадно противоречило образу жизни, с которым они давно сроднились, так что вопиющую догадку они сознательно отбросили – трезво, рассудительно и обоснованно, как сказали бы они сами; осталось лишь подозрение, волнующее сердца, но не знание, на которое можно опереться. В свете этого подозрения родители все, как один, придирчиво допрашивали своих детей.

Уолдинг гудел как пчелиный улей. Молодежь, сбежав из безрадостных домов, сбивалась в группки и вполголоса обсуждала, как теперь быть. Но даже у Уилли Лэттена никакого плана не нашлось. Одно дело продумывать какую-нибудь увлекательную затею, которая в глазах единомышленников, благодаря секретности и костру, превращается в самое настоящее приключение; и совсем другое дело – снова возглавить отряд романтических бунтарей после всего, что ему пришлось вытерпеть нынче утром, когда его жалкие оправдания одно за другим пали в неравной битве с логикой.

– Лили, – окликнула горничную миссис Эйрленд, – мне кажется, я тебя вчера вечером не видела.

– Разве, сударыня? – откликнулась Лили.

Но глаза Лили сверкнули стальным блеском, точно могучий меч, выхваченный из ножен, и внезапно миссис Эйрленд почувствовала, что слишком стара для словесной баталии, которую еще и начать-то толком не успела.

А во всех прочих домах девушки, танцевавшие среди старых камней в ночи, тем утром до дна испили чашу горечи.

Так что молодежь собиралась небольшими компаниями на деревенской улице, не желая идти домой и жалуясь друг дружке на все свои неприятности, споры и обиды, и все это время парни и девушки не могли избавиться от ощущения, будто что-то того гляди случится, – как будто некая подспудная угроза, затаившаяся во мраке будущего, стремительно приближалась, подхваченная потоком Времени, и вся деревня томилась предчувствием ее появления. К таким вещам особенно чутки люди, у которых расшатаны нервы и на сердце неспокойно, и зачастую ощущения эти не менее правдивы, нежели все то, что известно сердцам, привычного покоя не утратившим. Для тех, кто вернулся домой в обеденный час, все повторилось сначала. А теперь день уже клонился к вечеру, на белой меловой дороге, в этот час обычно пустынной, – вот разве что какой-нибудь одинокий ослик катался себе в теплой пыли, – теперь было неспокойно; ведь благостную, безмятежную тишину косых солнечных лучей, мягкой пыли и зелени холма растревожила раздраженная, недовольная молодежь, не находившая себе места.

Томми Даффин не показывался, и о нем почти не вспоминали, потому что в том непримиримом разладе, который возник между поколениями в Уолдинге, у каждого были свои опасения и свои обиды, так что поговорить хватало о чем; большего и не требовалось. А если его имя и упоминалось, то эхом повторялась одна и та же фраза: «Ох и влетит Томми Даффину!» Ведь все думали, что он пока еще на Долинной ферме и терпит все то, что пришлось претерпеть им.

Тихий вечер вибрировал тревогой. Появился какой-то человек – темная фигура на дороге, проложенной через всю долину; он шел спокойно, составляя разительный контраст с досадливым недовольством взбудораженной молодежи; он приближался с безмятежным видом, хотя во взгляде читалась озабоченность; все тотчас же узнали Анрела. Священник никого не окликал и, по-видимому, даже заговаривать ни с кем не собирался; он просто наблюдал за односельчанами, медленно бредя по дороге. И хотя мистер Анрел молчал, молодежь явственно ощущала упрек поколения, оставшегося по другую сторону пропасти от них. Священник проходил мимо разбившихся на группы парней, все приподнимали шляпы, он чинно прикасался к широким полям своей, но не произносил ни слова. Как бы медленно он ни шел, спустя каких-нибудь несколько минут он уже скрылся из виду, и однако ж юноши успели прочувствовать, как от его неодобрения стынет само время и заледеневает полет мгновений, и поняли, что кроткие глаза викария всегда будут взирать на них с осуждением. Они не знали, как оправдаться.

Однако ж напряжение этих минут куда тяжелее сказалось на Анреле, нежели на молодых людях. Он вдруг почувствовал себя еще более одиноким в своем противостоянии какой-то зловещей угрозе, которая, при всей своей смутности, в его глазах обретала до жути четкие очертания: по-видимому, ему предстояло сражаться с нею самому, без чьей-либо помощи. Вчера, переговорив с фермером Даффином, викарий