Пленница генерала-дракона - Виктория Виноградова

Молчим. Только скрип, гул где-то наверху и наше дыхание.

Лифт вдруг вздрагивает сильнее обычного. Потом еще раз. Металл неприятно скрежещет.

— Это нормально? — спрашиваю я, придвигаясь к Горану.

— Нет, — он хмурится. — Это абсолютно не нормально.

В следующую секунду что-то громко щелкает. Лифт еще раз дергается и замирает.

Гудение сверху обрывается. Я хватаюсь за руку Горана.

— Спокойно, — смотрит на меня в полутьме тесной клетки.

Мы стоим почти вплотную.

— Мы застряли?

— Боюсь, что так.

Сердце гулко бьется. Я не представляю на какой мы высоте и что будет, если лифт упадет.

— Что теперь? — спрашиваю, с тревогой прислушиваясь к тихому скрежету.

— Боюсь, что ближайший час, а то и два ты проведешь здесь. Со мной.

Глава 25

Веселина

В лифте так тесно, что я упираюсь спиной в холодную решетку, а все равно чувствую жар его тела. Горан совсем близко. В саже, ранах. Безумно красивый. И это пугает. Как тут держаться?

— И часто у вас такое бывает? — спрашиваю, чтобы отвлечься от тайного созерцания градоправителя.

— Обычно нет. Видимо, из-за взрыва в котельной случился сбой системы.

— А, ну тогда это, конечно, обнадеживает, — произношу, не особо вдумываясь в смысл слов.

Главное хоть что-то говорить. И не смотреть на его лицо. Щетина эта на подбородке, по которой так и хочется провести кончиком пальцев. Скулы заостренные. А руки? Какие руки. Сильные, мужественные. Ладони широкие. Как они на моем теле лежали… Неужели нельзя быть хоть чуточку менее привлекательным?

— Боишься? — спрашивает он.

— Тебя?

— Вообще-то я о замкнутых пространствах, но твоя версия более интересная.

Мысленно морщусь: подловил.

— Я правда тебя пугаю? — продолжает он допытываться.

В этот момент кабина вздрагивает и проседает вниз. Я машинально хватаюсь за Горана. Он притягивает к себе. Его руки на моей талии. Сердце заходится в бешенной пляске.

— Дыши ровнее. Мы не падаем, — шепчет он на ухо. — Все хорошо.

Он держит так крепко и так уверенно, что хочется и дальше нежиться в его объятиях. Прижаться к нему всем телом и хоть до утра так простоять.

— Ты не ответила на мой вопрос, — его голос тихий. Смотрит мне прямо в глаза. Будто мысли прочесть пытается.

— С чего бы я тебя боялась? — фыркаю, высвобождаясь из объятий и отходя на шаг назад. — Не льсти себе.

«Я не тебя боюсь. Себя».

Боюсь влюбиться. Прекрасно знаю, чем это заканчивается. Обменять чувства на свободу? Увольте.

Влюбленность уйдет, а вот свободу уже не вернешь.

Помню, как мама в детстве рассказывала, что до того, как встретить моего отца, мечтала быть певицей. У нее был красивый голос. Она любила петь дома: пока варила супы, обстирывала семью, драила полы. Пела так, что заслушаться можно.

Я очень люблю папу. Очень. Но уверена — если бы не он, мама прожила бы яркую насыщенную жизнь. Она этого заслуживала. Ее место было не за кухонной плитой, а на сцене. Ей бы ездить с гастролями по Светозарью, но она отказалась от это ради моего отца. Чтобы он мог заниматься своими исследованиями. Да и куда деваться, когда у тебя муж-археолог и маленькая дочка на руках?

Папа жил свою жизнь, пока мама заживо умирала в тесной клетке быта. Я видела, как она угасала.

Мамы не стало, когда мне было девять. Папа говорил, что ее съела болезнь. У нее была опухоль. Но я думаю, что всему виной наш дом, в котором она добровольно себя заперла.

После смерти мамы я стала ездить с отцом по экспедициям, и мне понравилось. Вольная жизнь, новые города, приключения. Папа, конечно, горевал по маме, он ее очень любил, но быстро забыл, погрузившись с головой в работу. Потому что работу он любил больше.

Горан такой же. Для него город — все. Видно, как он живет этим. Как готов нестись сломя голову и спасать подданных. Влюблюсь в него — так и останусь вечной пленницей Невьграда.

Не хочу повторять участь мамы. Может мне и не придется с утра до вечера мыть, стирать и готовить. И дворец в разы больше родительского дома, но я не готова отказаться от своей жизнь ради мужчины. Пусть даже ради такого, как Горан.

Да и что рассуждать? Может он тогда не всерьез целоваться лез? Это ж градоправитель. У него поди таких, как я — пруд пруди.

Выкинуть его из головы и не думать даже.

Где-то высоко в шахте раздается глухой стук. Видимо, пытаются перезапустить систему. Лифт слегка подрагивает, но остается на месте. Держусь за решетки, чтобы больше не падать в объятия Горана.

— Так сильно меня ненавидишь? — спрашивает он.

— Чего? — я даже не сразу понимаю смысл фразы.

— Не смотришь на меня. Чуть что — отталкиваешь. Я настолько противен?

В его голосе столько горечи и сожаления, что хочется тут же возразить: «Наоборот, слишком нравишься!»

— Я понимаю, что в первые дни произвел на тебя не самое лучшее впечатление. Но, надо отметить, ты и сама этому не мало поспособствовала. Особенно когда вздумала спорить со мной при подданных.

Он не ругается. Наоборот, на его лице легкая усмешка.

— И когда напала с ножом, да? — поддерживаю я, тоже против воли растягивая уголки губ.

— О, это было довольно забавно, — его улыбка становится шире. — Ты бы видела себя в тот момент. Такая свирепая, необузданная. Ты была восхитительна.

— Я не ненавижу тебя, — мне не хочется, чтобы он думал, будто выглядит чудовищем в моих глазах. Давно не выглядит. Еще после того раза, когда я познакомилась с его драконом.

— У тебя кто-то есть? Кто-то остался там — на родине? Жених?

— Нет. Спаси и сохрани от такого, — меня аж передергивает. — Нет-нет-нет. У меня никого. Ты не думай. Пойми, я не отношусь к тебе плохо. Ты хороший.

— А что тогда?

Да что ж он напирает? Не могу же я ему сказать: «Знаешь, меня кабзда как к тебе влечет. Так сильно, что аж до одури. И именно поэтому мне и нельзя к тебе приближаться. А то не сдержусь и поминай как звали».

— Я что, не могу просто не хотеть с тобой отношений? — спрашиваю, надеясь, что Горан отстанет с расспросами.

— Нет.

— Какой ты наглый.

— Еще бы, — он ухмыляется, приближаясь.

Ой. Нет-нет-нет. Только не это.

«Горан, держись от меня подальше».

— Отстань, — взмаливаюсь я. — Такой день тяжелый был, я едва на ногах стою, мы в лифте застряли, а ты мне тут допрос устраиваешь. У тебя совесть есть?

— Есть.