Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

— А ты мне нравишься, парень. Серьезно. Давно не встречал людей, которые угрожают так вежливо, что это звучит как комплимент, — он хлопнул ладонью по прилавку. — По рукам. Я проведу вас к Эфир-Граду, а вы сделаете так, чтобы Певец не сделал из меня музыкальный инструмент. Выходим завтра на рассвете — точнее, на том, что здесь заменяет рассвет, а это значит, когда мох на сводах начнет светиться розовым. Собирайте снаряжение и выспитесь. Обратно мы либо вернемся героями, либо не вернемся вовсе.

— Это вы так шутите? — уточнила Серафина.

— Я никогда не шучу о смерти, девочка, — ответил Скит, и на мгновение его лицо стало серьезным, почти мрачным. — Смерть — это единственная вещь в Разломе, которая работает безотказно. Все остальное барахлит, ломается или предает в самый неподходящий момент, но смерть — никогда.

Он снова ухмыльнулся, и серьезность исчезла так же быстро, как появилась.

— А теперь проваливайте из моей лавки. Мне нужно собрать вещи, выпить чаю и попрощаться с любимой кружкой, которую я, скорее всего, больше не увижу. У вас есть чем заплатить за ночлег? Нет? Тогда идите к старой мельнице — там сдают углы за умеренную плату или за интересную историю. Только не рассказывайте им про Эфир-Град — местные ребята нервные и могут сдать вас Инквизиции просто из суеверного страха.

Мы покинули лавку Скита и направились к указанной мельнице — ржавому сооружению, которое когда-то, вероятно, мололо зерно, а теперь служило чем-то вроде гостиницы для тех, кто в Разломе оказывался временно и нуждался в крыше над головой. Серафина шла молча, переваривая разговор, но когда мы отошли на достаточное расстояние, она произнесла задумчиво:

— Ты ему веришь?

— Верю, что он знает дорогу, — ответил я. — Верю, что он боится Певца. Верю, что он пойдет с нами, пока ему это выгодно. Но доверять ему я бы не стал. Он скользкий тип, и, если ситуация станет опасной, он сдаст нас первыми.

— Как я и думала, — Серафина вздохнула. — Значит, план не изменился.

— План не изменился, — подтвердил я. — Мы идем к Эфир-Граду, находим Сердце, выясняем, что задумали Архитекторы, и останавливаем их. Единственное, что изменилось, — теперь у нас есть проводник.

— И проводник этот — скользкий циник с черным чувством юмора.

— Да, — я поправил очки и усмехнулся. — Но в этом есть и плюс. Нам будет с кем обмениваться саркастическими репликами в свободное от драк время. А это, согласись, немаловажно.

Глава 10

Скит разбудил нас задолго до того, как поющий мох на сводах пещеры начал менять цвет с ночного фиолетового на утренний розовый. Старый контрабандист оказался на удивление пунктуальным — качество, которого я не ожидал от человека, тридцать лет прожившего в месте, где время измеряют не часами, а промежутками между кормежками Искажений. Он стоял в дверях каморки, которую мы сняли у мельника — мрачного, неразговорчивого здоровяка с эхо-дубинкой на поясе и татуировкой в виде перечеркнутого камертона на предплечье, и нетерпеливо постукивал по косяку ржавым гаечным ключом, который использовал, по-видимому, и как инструмент, и как оружие, и как дирижерскую палочку в особо торжественных случаях.

— Подъем, голубки, — проскрипел он, даже не пытаясь скрыть издевку в голосе. — Если вы планировали выспаться перед смертельно опасной экспедицией, то я вынужден вас разочаровать: в Разломе единственный способ выспаться — это умереть. Тогда спи сколько влезет, никто не потревожит, разве что «шептуны» устроят над твоим трупом акустический концерт.

— Ваше чувство юмора, Скит, — произнес я, натягивая плащ и проверяя, надежно ли закреплена повязка на плече, — это нечто среднее между некрологом и балаганной афишей. Оно бодрит, но оставляет неприятное послевкусие.

— Это не юмор, парень, — Скит ухмыльнулся щербатым ртом. — Это профессиональная деформация. Когда тридцать лет живешь в месте, где любая ошибка может стать последней, учишься шутить о смерти. Потому что если не шутить, то остается только плакать, а на плач здесь сбегаются твари похуже «шептунов».

Серафина, уже полностью одетая и вооруженная, молча проверила метательные диски в подсумке на поясе. Ее левая рука двигалась свободно, и хотя синяк еще не сошел, было видно, что ночной отдых — пусть и недолгий — пошел ей на пользу. Дикий эфир Разлома продолжал ускорять регенерацию, и я впервые задумался о том, что длительное пребывание здесь может иметь не только отрицательные последствия. Впрочем, записывать это в плюсы я не спешил. Мой наставник говорил, что эфир, как и любая сила, берет плату, и иногда эта плата оказывается непомерной.

Мы вышли из мельницы и двинулись через просыпающийся базар. Утренний рынок отличался от вечернего. Сейчас было меньше пьяных, больше деловых, и товары на прилавках другие. В основном припасы для экспедиций, сушеное мясо, фляги с очищенной водой, запасные эхо-батареи и амулеты, которые якобы отводили Искажения. Я купил у молчаливого торговца с лицом, изрезанным шрамами, три фляги воды, мешочек сушеных фруктов и пару мешочков вяленого мяса и сухарей. Серафина приобрела моток прочной веревки — «на всякий случай», как она выразилась, и мы двинулись вслед за Скитом к выходу с базарной площади.

Дорога, которую Скит назвал Тропой Костей, начиналась сразу за последними хибарами Нижнего базара. Это была древняя тартарианская магистраль, вымощенная шестиугольными плитами из «поющего металла»; плиты эти, в отличие от музейных образцов, были покрыты толстым слоем пыли и грязи, но под грязью все еще угадывался сложный узор из рун и направляющих линий. При каждом шаге плиты отзывались низкой, едва слышной вибрацией, и я чувствовал эту вибрацию сквозь подошвы ботинок, словно дорога проверяла, достойны ли мы идти по ней. Где-то здесь, насколько я помнил из архивов, проходил главный торговый путь Тартара, соединявший столицу с внешними городами, и тысячи людей ходили по этим плитам ежедневно, пока однажды все они разом не исчезли.

Скит шагал впереди размашистой, немного развинченной походкой, которая совершенно не вязалась с его возрастом и худобой. Он двигался так, словно родился в Разломе, и каждый камешек, каждый выступ скалы был ему знаком. Время от времени он останавливался, прикладывал палец к губам и прислушивался. Скорее всего он слушал вибрации, которые я едва различал даже своим тренированным восприятием, и затем либо кивал, либо менял направление, уводя нас в обход невидимых ловушек.

— Тартарианцы строили на совесть, — произнес