Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Глава 17

Первую атаку они провели с душой: в полный рост, широким фронтом, несколькими сотнями сразу — как будто всерьёз рассчитывали взять дом одним общим желанием.

С высоты третьего этажа это смотрелось почти торжественно. Чёрные шеренги янычар и серые цепи штурмовиков Грауса выплеснулись из-за развалин галерей и потекли через площадь перед фасадом — несколько сотен метров битого камня и воронок, всё, что осталось от парка генерал-губернатора. Тяжёлые стволы пауков молчали: за первую фазу противник усвоил, что плазма этому дому не аргумент. Дом предстояло брать ручками, и ручки шли к нам — ножками, в броне, со стволами наперевес. Шли молча; в этой тишине было больше уверенности, чем в любом боевом кличе.

— Огонь не открывать, — приказал я в общий канал. — Работаем с двухсот, каждый в своём секторе. Пристрелку противник нам уже оплатил.

Стрелков в бронированных окнах я расставлял сам, заранее: гвардейцев с тяжёлыми стволами и дворян-охотников с егерской выучкой, прикрывших наш бег через дымовую завесу. Узкое окно со скошенным откосом изнутри — стрелковый стенд, снаружи — тёмная щель, в которую ещё попробуй попади. Теперь этим стрелкам предстояло выступить перед куда более людной аудиторией.

— Не хаотичными очередями по всему, что движется, — напомнил я, обходя посты на этажах. — Залпы красивы на смотрах. Каждый ведёт свою цель, пока не уложит. Начали работать — работайте до конца.

Дворяне кивали с достоинством, гвардейцы — молча. Скучно сейчас не обещало быть никому.

На двухстах метрах фасад ударил — вразнобой, по-рабочему: каждое окно в своём ритме, по своей цели, без трассеров и без азарта. Первая шеренга противника споткнулась, словно площадь дёрнули под ней, как ковёр. Штурмовики залегли по воронкам и густо ответили; бронестёкла держали, наливаясь белыми звёздами попаданий. Янычары не залегли — продолжали двигаться перебежками, красиво и упрямо, и со ста пятидесяти их тоже начали выбивать поодиночке: в сочленения, в забрала, под кромку шлема. Я поймал себя на том, что оцениваю чужую пехоту, как экзаменатор, и поставил бы ей зачёт, если бы она не шла меня убивать. Против стрелка, которому дали правильное указание и время на выстрел, храбрость помогает слабо — разве что умереть ближе к дому.

На сотне метров атака сломалась сама, без команды: цепи качнулись, осели и поползли назад, огрызаясь огнём. Янычары отходили последними, пятясь, лицом к нам, и, кстати, своих раненых вытащили всех. Я отметил это без злорадства: противник, не бросающий раненых, в следующий навал дерётся вдвое злее.

Доклады по этажам пришли короткие, с плохо скрытым удивлением: потерь нет. Совсем — бронестёкла приняли всё, что нам прислали в ответ. На площади остались лежать десятки неподвижных фигур; любоваться ими не тянуло, просто это была единственная статистика за сутки, работавшая на нас. Я не обольщался: это был только аванс, а не итог.

— Стреляете прилично, господа, — похвалил я в канал. — Благодарность объявлю письменно, если выживем. Всем отойти от окон, в глубину помещений. Сейчас нас начнут в этом переубеждать.

Переубеждение готовилось внизу, у разбитых ворот, и готовил его человек, которого я пока не видел, но почерк которого уже выучил.

Полковник янычар проводил взглядом последние возвращающиеся тройки и опустил оптику бинокля. Гнева в нём не было: гнев — инструмент молодых, он давно заменил его учётом. Пехота сделала всё, что могла, и недостаточность сделанного была виной не пехоты, а проклятого дома, который стрелял из каждой щели и не имел, судя по докладам, ни одной уязвимости и слепого сектора.

— Красивая резиденция, — сказал он, и транслятор придал словам жестяную вежливость протокола. — Ваши инженеры докладывали, что он держит плазму. Что он умеет стрелять, они не докладывали.

— Стрелки появились только что, — отозвался генерал от тактического стола. — До этого времени окна молчали.

Полковник повернулся к офицеру связи:

— Транспортёры, все, что на ходу. Уступом, малым ходом, штурмовые группы вести за кормой, в мёртвой зоне.

— Мы их все потеряем.

Генерал говорил с сомнением человека, уже похоронившего на этом холме много техники.

— Их дело — довести пехоту, — был ответ османа.

Через десять минут пол под подошвами мелко задрожал, и наблюдатели с чердака доложили то, о чём я уже догадался по этой дрожи. Транспортёры выползали из-за развалин по одному — приземистые тупорылые коробки, за каждой, пригнувшись, по два-три десятка штурмовиков. Шли машины медленно, уступом, прикрывая друг друга корпусами, и вся процессия двигалась с достоинством похоронной с той только разницей, что хоронить она собиралась нас. Сколько их всего, глаза доложить не успели: счёт менялся каждую минуту.

— Гранатомётчикам работать с предельной, по ходовой, — выкрикнул я в эфир. — Остальным беречь боезапас и ждать пехоту. Броню винтовочными патронами не ковырять, не на стрельбище.

Верхние этажи ударили ещё с трёх сотен метров, как только они появились. Первая машина встала и задымила; вторая крутнулась на разбитой ходовой и уткнулась в воронку. Пехота за ними назад не побежала — грамотно перетекла под прикрытие соседних корпусов, и колонна ползла дальше, теряя коробку за коробкой. Ближе двухсот в дело пошло приготовленное заранее: связки гранат и мины направленного действия, уложенные в воронки на подступах, — не сапёрное искусство, а хозяйственная смекалка людей, которым больше нечем платить. Машины наезжали на воронки. Воронки вставали дыбом. Последний транспортёр дополз до самого цоколя и там осел на брюхо: связку под него, свесившись из оконного проёма, уложил гвардеец, которого двое товарищей держали за ноги. Втащили его обратно за секунду до того, как по проёму хлестнула ответная очередь.

В общем, назад не ушла ни одна машина, но задачу свою они всё же выполнили. Когда осела гарь, под стенами, в мёртвой зоне, куда не смотрело ни одно окно, по всему периметру плотно, как рассада, уже сидела вражеская пехота. Сотни штурмовиков прижались к стенам резиденции, готовые идти на штурм. Такой обменный курс противника, судя по всему, устраивал.

— Стрелкам оставаться на этажах, работать по подходящим, — скомандовал я, уже прыгая через ступени. — Заслонам первого этажа — готовность номер один. Начинается главное представление.

Холл встретил меня нелепым великолепием: мрамор, бронза, зачехлённая люстра размером с шлюпку — и поперёк всего этого баррикада из самого тяжёлого, что в доме не стреляло: дубовые шкафы, мраморные столешницы, диваны с золочёными ножками. Держали её вперемешку гвардейцы и добровольцы всех мастей. Метрдотель стоял на посту у парадных дверей, теперь в трёх шагах позади баррикады, и на предложение отойти в глубину снова повторил, что гостей встречают у входа. Винтовку он