Пять Пророчеств - Эйрик Годвирдсон

Нельзя же назвать дикарями тех, кто превосходно кует железо и серебро, ходит по морю, умеет писать и считать, строит крепкие дома и красит ткани во все мыслимые цвета! Верования, или даже представления о том, как мир устроен, у них дикарские, так вернее. И потом, нельзя сделать всадником того, у кого нет к этому расположенности.

– Что, у целого народа так прям и нету?

– Если ты веришь, что боги велели заниматься этим кому угодно, но только не тебе – ее и не будет, – хмыкнул Ригх. – мне сложно это объяснить, Патриарх тебе ответит точнее.

Ну вот как всегда – со всем, что другие драконы не могли или не хотели мне объяснить, они отправляли к Эльмуну. Впрочем, Ригх вряд ли именно не хотел, скорее, и правда сам понимал очень условно.

– Если ты соскучился по общению с кем-то, похожим на себя, ты можешь обретаться в нашей компании сколько угодно, – Ригх обвел правой дланью круг, обозначая все мастерские разом. – можешь учиться чему-то с ними или учить их тому, что знаешь, но говорить они не станут, ни вслух, ни на письме, если ты вдруг выучишь их рунное письмо. Это как обет или испытание у них – самые лучшие мастера платят повинность за свое мастерство опасным путешествием и молчанием на срок до половины луны каждый год. Это их мнение, между прочим! Я рассказываю только то, что узнал от них когда-то сам – когда как-то осенью железные слитки менял на муку.

– Так они тут меньше, чем на луну даже, – огорчился я. – И правда, странная какая-то вера.

Впрочем, когда я говорил позже об этом с Саром и Эльмуном, Патриарх заметил:

– Не странная. Другая – и в чем-то очень правильная. Взяв что-то из мира в подарок себе, ты должен быть готов принести ответный дар. Сколько берешь – столько и отдай.

– Кузнец за умение ковать железо так, что в нем не остается скрытого изъяна, и готовая вещь не лопнет вдруг от внезапного рывка или удара, расплачивается молчанием? Дорогой по опасным, полным волков перевалам, туда, где водятся драконы, которых они все равно опасаются?! – я не понимал совершенно.

– Так и есть. Это же эти самые драконы научат его еще большему. А взамен он никому не расскажет о дороге, что открыта только ему – и его товарищам.

– Как жить, когда ты за все кому-то что-то должен?

– Разве это плохо, Рудольф? Те, кто живет с такой мыслью в головах всю жизнь, не понимают, как другие люди могут быть скупы, неблагодарны, забывать о тех, кто им помог, и бросать своих, которым ты должен так много. Подумай – правда ли это такая ужасная участь: знать, что твое доброе дело не останется без ответа? И делать доброе, зная, что в час нужды помогут и тебе?

– Люди и элфрэ должны делать добро просто так, по зову сердца, а не потому что таким образом дают в долг, – буркнул я.

Сар откровенно потешался над моим непониманием, а Эльмун же, кажется, считал, что эти странные люди Аррг придумали очень остроумный моральный закон для своих соплеменников.

Я не находил в таком положении вещей ничего особенно остроумного. Больше того, я, кажется, начал понимать одну страшную вещь, скрытую в этом убеждении про дар и отдарок. Когда в мыслях моих окончательно сложилось и облеклось в слова это понимание, я сказал:

– Так поэтому никто из них не стал всадником. Они боятся, что не смогут отдариться миру за такое… умение. Если уж даже кузнечное дело требует ежегодного подвига…

– Ты прав, – согласился Эльмун. – Но я не теряю надежды, что однажды у них найдется храбрец – ну или глупец, меня устроят оба варианта – который решит, что сможет отдариться миру своими подвигами.

Я кривовато ухмыльнулся, но промолчал. Одни благоговеют пред тем, что на других падает буквально с неба – как же… странно устроен наш мир! Подумал – цени, что имеешь, Рудольф-Растяпа! Подумал еще – и решил, что в самом деле, воспользуюсь-ка я приглашением Ригха, что раздавал задания людям в мастерских.

Тем более, что я на днях в очередной раз наткнулся на свою многострадальную глефу. Она всю зиму пролежала, обернутая ветошью, пропитанной маслом. Я обернул ее, чтобы от масла хоть немного растворилась ржавчина – да так и оставил, каждый день думая: потом, завтра… или попозже, к вечеру. Займусь, отчищу, отполирую! Но… проходили лучины, дни, а там и луны, а я так и не собрался. Мне было стыдно, но я сызнова откладывал, раз за разом. В общем, я решил, что время пришло – и лучшей помощи, чем немногословные северяне, трудно было сыскать.

Это были трудолюбивые и охочие до нового люди – трое постарше, уже с сединой в волосах, несколько юнцов с еле пробивающимися рыжеватыми бородками, а все остальные люди средних, полностью расцветших и налитых могучей силой лет. Рыжие или светловолосые, бородатые, как гномы, и такие же неторопливые, они не походили на тех людей, что я встречал раньше.

И действительно – великолепные мастера, каждый в своем деле.

Один юноша помог мне переделать кровать так, чтобы она не скрипела – всего-то разобрал и собрал заново, добавив пару неприметных кусочков дерева там и сям, но какова была разница!

Двое других чинили всадничье седло – не наше, слишком маленькое для Сара – меняли ремни и правили неведомо как разбитую переднюю луку.

Седобородый старик за точильным камнем пояснял мне жестами, как я должен держать глефу, чтобы не повредить ее формам и древнему изысканному узору, но отчистить до блеска. С его помощью я за три вечера вернул ей вид, который, наверное, у этого лезвия был только когда она сошла с наковальни. Оставалось сделать новое древко, но опять же один из арргов пояснял, жестикулируя так, что понимал без запинки его только Дро-Ригх – сейчас нельзя брать дерево, слишком много сока, сохнуть будет долго. Хочешь – сходим в долину, покажу, какое брать? Не сейчас, перед следующей луною возьмешь, срежешь, высушишь в тени. А, всадник, что скажешь?

Я отказался – я кое-что смыслил в этом, и не был совсем беспомощен. Разберусь сам. Что же, вот перед следующей луною и наведаюсь – старое древко было ясеневым, придется менять на кленовое, иного подходящего тут я не сыщу. Кленовая поросль была близ дальнего озера, да.

Что же. Минули и эти дни – и люди Аррг, думающие, что за всякий дар необходимо рассчитываться, не затягивая, ушли обратно. Понесли свой оплаченный опасностями пути и странным обетом молчания опыт обратно. Вскоре впечатления об этой встрече в памяти у меня подстерлись, зато сверкающая, серебристо-шелковая по кромке лезвия глефа, казалось, лучилась благодарностью. Я стыдился признать, но откладывал я работу над нею единственно потому, что мне, взявшись за нее, пришлось бы думать о своих друзьях, а я не хотел себе говорить того, что новые друзья – драконы – не в силах мне их были заменить. Я позорно бегал от неизбежной грусти – и презирал себя за это. Вот сделаю новое древко и поклянусь на обновленной глефе больше никогда не врать себе и не отворачиваться от самого себя. А то, может статься, и память моя от меня сбегает именно поэтому!

Я слышал однажды, как в сердцах Саира говорила Эльмуну обо мне – он трус, и поэтому не хочет ничего вспоминать, хотя говорит совершенно иное! Какой страшной обидой тогда меня обожгло! Но… разговор не предназначался для моих ушей, и я сделал вид, что не знаю о нем. Я не хотел, чтобы диковатая янтарная, рожденная неведомо где и когда, оказалась права.

Значит, я починю Дракононосную – когда текущая луна почти полностью истает, а в деревьях в долине замедлит свой бег зеленый сок раннего лета.

Я так и сделал – выбрал стволик под древко, пройдя чуть ли не дважды в круг по долине, куда добраться мне помог Сар; срубил в два удара, оставил половину лепешки на земле подле – нет, это я не наслушался измышлений о том,