Экзорцист 1-5 - Павел Николаевич Корнев

class="p1">— Трогай! — крикнул он сидевшему на козлах Гастону, после прикрыл дверцу и переложил себе на колени свисавший с плеча планшет полкового писаря.

Где мой помощник раздобыл это потертое кожаное чудовище — оставалось только догадываться, но он не расставался с ним ни днем ни ночью.

В остальном же Дега выглядел обычным мелким жуликом — взгляд соскальзывал с него, словно пальцы с обмылка, не в силах отыскать ни единой выдающейся детали. Острое личико, хитрые живые глазки, вечный картуз на макушке и в любую погоду — кургузый пиджачок, вытянутые на коленях штаны и потертые штиблеты. Благо показная расхлябанность и непритязательность в одежде на деловых качествах Клааса нисколько не сказывались. Наоборот, его рвение порой действовало на нервы.

Вот и сейчас, даже не дав мне толком отдышаться, Дега раскрыл планшет и принялся шуршать листами. Я обреченно вздохнул и спросил:

— Ну, и что у нас неотложного на сегодня?

— Шарль обещался заглянуть, — многозначительно выдал Клаас.

— О! — удивился я. — Даже так? Когда он вернулся?

— Вчера вечером.

— Отлично, — улыбнулся я, впрочем, не испытывая от предстоящей встречи особой радости.

С перепродажей опиума торгашам помельче и контролем наших собственных курилен Шарль Фаре справлялся просто идеально, но как человек вызывал у меня откровенную неприязнь. Иной раз, узнав об очередной малолетней любовнице этого растлителя, даже чесались руки его оскопить, вот только замены Фаре не было; приходилось терпеть.

Я задумчиво кивнул, хрустнул костяшками пальцев и уточнил:

— Что-то еще?

Дега без промедления выдал:

— К полудню зайдет Юлиус. Надо полагать, родил очередную гениальную идею.

— К бесам его идеи, — поморщился я.

Старшину работавших от нас нищих постоянно что-то не устраивало, и он вечно пытался выбить из меня какие-то послабления. Получая очередной отлуп, на какое-то время успокаивался, но вскоре вновь принимался за старое.

— Еще Вероника просила выделить сто крон на ремонт борделя.

— Пусть оставляет из выручки. Возврат поставь на лето подекадно равными платежами.

— Боюсь, ее такие условия не устроят.

— Других не будет.

— Хорошо, передам. — Помощник перевернул лист, сделал очередную пометку и вздохнул: — Теперь о неприятном. В пахартском квартале какие-то залетные ухари начали трясти торгашей.

— Много натрясли?

— Вы ж знаете этих язычников, слова из них не вытянешь! — фыркнул Дега.

— Что Эл Руш?

— Еще на той декаде приболел, а его люди только руками разводят. Послать туда Хмурого?

— Нет, — решил я. — Вызови его, сам переговорю.

— Как скажете, — произнес помощник с едва уловимым раздражением.

Хмурый — главарь ходившей подо мной шайки головорезов, знал себе цену и не раз осаживал желавшего покомандовать им Клааса.

— Надеюсь, это все?

— Все, — подтвердил Дега и закрыл планшет.

— Вот и замечательно.

И я закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Утомил.

Ресторация «У третьего канала» пользовалась в округе репутацией тихой гавани, где можно спокойно провести вечер с дамой сердца, выпить и отдохнуть от трудов праведных и не очень. За порядком там присматривали мои люди, поэтому буяны давно научились обходить заведение десятой дорогой, а наша винная карта по праву считалась одной из лучших в столице; самой разнообразной — так уж точно.

Вино было моей слабостью.

Вино и красивые женщины, но жизнь научила не смешивать одно с другим.

В ресторации я первым делом отправился в натопленную бендешку, сполоснулся в лохани с горячей водой и, переодевшись в чистое, поднялся в рабочий кабинет.

— За Хмурым уже послали? — спросил дожидавшегося меня в приемной Клааса.

Обретался Хмурый со своей шайкой на застроенной трущобами окраине, в пресловутой Акульей пасти, куда стражники заходили только от большой нужды и числом никак не менее дюжины, и все бы ничего, но путь туда был очень уж неблизким.

— Отправил мальчонку, — подтвердил Дега.

— Отлично, — кивнул я. — Шарль подошел?

— Нет пока.

— Тогда неси отчетность, подобьем цифры.

— Я могу сам…

— Неси!

Сверка ежедекадной отчетности — дело небыстрое. Пусть доходы и расходы загодя просчитаны счетоводами, но всякий раз возникало множество неувязок, и приходилось самолично рыться в долговых расписках, векселях, актах взаимозачетов и платежных ведомостях.

Я это занятие не любил. За всякой строчкой скрывалось какое-то преступление, за каждой кроной стояли боль и страх, чье-то несостоявшееся будущее. Утешала лишь мысль, что в гроссбухах налоговой канцелярии королевского казначейства поломанных судеб куда как больше. И все равно — не любил.

Поэтому, когда с подсчетами было покончено, я с нескрываемым облегчением перевел дух и приказал Клаасу:

— Тащи жаровню.

Помощник сдвинул картуз на затылок и предложил:

— Не проще в кочегарке спалить?

— Не проще, — отрезал я. — Тащи!

В нашем деле как: хочешь получать свое до последней монеты — без бухгалтерии не обойтись; не хочешь, чтобы подвесили за известное место, все бумажки — в топку. Закрыл декаду, перенес дебиторов и кредиторов в новый гроссбух, старый — сожги.

Пусть ничего особо предосудительного там и нет, но дай только крючкотворам казначейства палец — отхватят руку, еще и добавки попросят.

Хмурый явился, когда мы уже развели огонь и кидали в жаровню ненужные больше платежные ведомости. Плотная бумага ежилась и чернела, потом вспыхивала теплым желтым пламенем и под конец взлетала к потолку невесомым пеплом.

— Доброго утречка, — с порога поздоровался головорез.

— День давно, — возразил Дега.

— Ну, хоть не вечер, — с непонятной ухмылочкой выдал Хмурый.

Был он росту невысокого, сложения худощавого, одевался неброско, под стать приказчику или торгашу средней руки, поэтому мог легко затеряться в толпе и столь же легко обнаружиться у вас за спиной. А там — кто знает, за что ему заплатили?

Я, кстати, знал.

— Клаас, оставь нас, — попросил, кидая в огонь последний лист.

Дега без слов подхватил свой планшет и вышел из кабинета. Хмурый проводил его безразличным взглядом серовато-стальных глаз и, усевшись в кресло, закинул ногу на ногу.

— Что-то срочное, Себастьян? — поинтересовался жулик и дернул уголком рта, что кривился из-за шрама на левой щеке. Отчасти из-за этой своей недовольной ухмылки он и получил прозвище Хмурый.

— А сам как думаешь? — Я достал из буфета бутылку молодого красного вина, налил себе и спросил: — Выпьешь?

— Слишком рано, — отказался бывший квартермейстер королевского флота, который и после списания на берег придерживался жестких распорядков военных кораблей. Придерживался сам и держал в ежовых рукавицах своих парней.

— Давно в пахартский квартал захаживал? — отпив рубинового напитка, глянул я на собеседника поверх бокала.

— Давно. Девки у них больно страшные.

— Страшные? Не сказал бы. Скорее на любителя.

— Не любитель.

— Вот и замечательно, — улыбнулся я. — Симпатичные мордашки отвлекать не будут.

— Эл выплаты задерживает? — удивился Хмурый и потер старую, плохо сведенную татуировку на тыльной стороне правой ладони. Пронзенная трезубцем касатка