ЧВК Херсонес. Том 3 - Андрей Олегович Белянин

я дорожу всеми ими вкупе так же, как и каждой единицей в отдельности. НО! Исходя из моего опыта работы, можно сделать некоторые выводы: Гребнева — нимфоманка и истеричка, Земнов — трудоголик и интроверт, Денисыч — холерик с прогрессирующей алкогольной зависимостью.

Я нервно сглотнул, потому что каждое слово било в цель.

— Теперь вы понимаете, с кем мне приходится работать?

Я неуверенно кивнул.

— Ну а поскольку единственный вменяемый ЧЕЛОВЕК здесь вы, то мне приходится каждый раз удерживать вас от опрометчивых поступков.

Мне показалось, что он намеренно выделил это слово. Как говорится, «человек — это звучит гордо». Остальные — просто сотрудники, а вот я — человек!

— В общем, я прошу вас быть несколько осмотрительнее и не так легко поддаваться на все затеи наших маргиналов. К коим, кстати, я отношу и свою милую сестрицу. Периодами её накрывает точно так же, как и всех нас. Просто ничего не принимайте на веру! Спрашивайте, уточняйте, требуйте деталей, договорились?

— Вы сказали «как и всех нас», то есть и вас тоже?

— А чем я хуже остальных?

Как водится, на этой оптимистичной ноте все задушевные разговоры и были традиционно закончены. Я покинул кабинет шефа, когда Феоктист Эдуардович потянулся за второй бутылкой красной Агоры. Всё-таки при широком вкусовом разнообразии он отдавал предпочтение именно этим винам завода Фотисаль. Мне было нетрудно это проверить по интернету. Я даже на минуточку подумал, а не спонсирует ли завод наш музей? Но нет, эта винная любовь была искренней, от души и, кажется, абсолютно не взаимной…

По выходу мне вдруг стукнуло в висок, что мы так и не поговорили с ним о реальном участии госпожи Аванесян в возможной краже золотой струны. А ведь по факту именно с этого всё и началось: угнетённость Германа, призыв Гребневой, подначки Денисыча и прочее, прочее, прочее. Увы…

В том смысле, что, когда меня накрывают мысли о неразрешённых вопросах, я ухожу слишком глубоко в себя, чтобы реально смотреть по сторонам. Прямо как сейчас. Вот и куда я забрёл, спросите вы меня? В непонятный коридор, в левые тоннели, где прямо на полу сидел полуголый старик с опущенным взглядом, завёрнутый в простыню и перебирающий куриные перья…

— Извините, я, видимо, попал не туда.

— Куда же ты стремился, сын мой? Я ждал тебя, Икар… Ждал долгими, бессонными ночами и днями, что без радости встречал, на солнечный восход взирая безучастно. Что солнце мне, коль сын мой не со мной? Какая радость в вечности светила, когда родная кровь, мой мальчик, мой Икар, ушёл туда, откуда нет возврата…

Я сразу понял, что пенсионер опасно перечитал мифы Древней Греции. Возможно, это был какой-нибудь учёный или профессор, он явно производил впечатление весьма образованного человека, но совершенно раздавленного жизнью. У нас в Екатеринбурге преподавал некий учитель рисования, потерявший в автомобильной аварии жену. Так вот, у него был точно такой же затравленный взгляд, словно он ищет её везде, а кто-то целенаправленно прячет от него любимую женщину в сейфе…

— Простите, я не он. Я не Икар, хоть имя сына вашего известно повсеместно, — мне пришлось также перейти на гекзаметр, медленно отступая.

— Но как же так? Ведь я же слышу голос, шаги, дыхание, и ты не можешь лгать. Скажи отцу в лицо, скажи ещё и снова, ты не Икар? — он поднял на меня невидящие глаза.

Они были совершенно белые. Старик ослеп от слёз. У меня перехватило горло, но я как-то нашёл в себе силы ответить:

— О нет. Я не приемлю чужого имени. Пусть крылья славы всё так же обойдут меня, но вашего внимания я не стою. Я не Икар.

Он встал и шагнул ко мне, протягивая вперёд чуть дрожащие руки. Мне хватило ума не дёргаться и не вырываться, когда его чуткие пальцы осторожно касались моего лица. Старик убедился и отступил, повесив голову:

— Благодарю тебя, о незнакомец, за то лишь, что чужим ты именем прикрыться не посмел. Такой поступок вправду благороден. Не верь богам, иди своей дорогой, а мне позволь оплакать единственного сына, чья гордыня нас жёстко разлучила в небесах. Ведь, вырвавшись из плена, мы оба быть свободными могли бы, стать словно птицы! Но он желал, как юноша, высот… И солнце в высоте… его же погубило! Оставив мне лишь перья белых крыл…

Я очень медленно отступал шаг за шагом по коридору назад, стараясь по возможности быть бесшумным. Впрочем, вряд ли это могло бы обмануть слепца. Он всё отлично слышал, но тем не менее ни разу больше не обернулся в мою сторону. Он уже знал, что я не его сын…

— Я не понял, так они идут?

— Не спеши, не напрягайся, успокойся…

— Но они идут в атаку на особняк Гекаты или нет?

— Милый, какая тебе разница? Допустим, идут и что? Только лишние нервы…

— Погоди, если они идут, то она должна организовать сопротивление, так? Их четверо, она одна, собаки не в счёт, короче, там будет бойня!

— Не будет.

— Не понял.

— Они не пойдут.

— Почему?

— Потому что, блин, они не идиоты! Так тебе понятнее?

— Относительно… И незачем на меня кричать.

— Извини, дорогой…

— Но хотя бы Грина они отправят, чтоб он сдох⁈

— Не уверена. Этот искусствовед весьма ценен для «Херсонеса». Не думаю, что они готовы затыкать им все дыры.

— Да он же просто человек! Таких полно повсюду, с чего бы им его беречь?

— Даже не знаю. Может, потому, что он везучий?

— Иногда мне кажется, что ты на его стороне.

— Допустим. Ну и что такого?

— Как⁈ Ты на стороне нашего врага и ещё задаёшь уточняющие вопросы?

— Дорогой, мысленно подчеркни это слово — «уточняющие»…

— И что?

— И то.

— Ты готова стать на сторону победителя?

— А какой тогда смысл участия в войне?

— Ты бесчестна!

— Да! Накажи меня за это…

— Вот тебе! Вот! И ещё?

— О да! И ещё…

…В сад меня вывела скороговорка про ниточку Ариадны. Сердце всё ещё усиленно колотилось, хотя я прекрасно отдавал себе отчёт, что в нашем здании снимают комнаты не только мастеровые, кузнецы, бизнесмены, но и ветеринары или врачи, которые следят за своими пациентами. Пусть не всегда удачно, но тем не менее.

В саду никого не было, поэтому я