ЧВК Херсонес. Том 3 - Андрей Олегович Белянин

Хотя, признаю, когда, расплатившись по карте, все мы вышли из машины и встали перед литыми чугунными воротами, никто из нас не знал, с чего начинать. Собраться-то мы собрались, но куда двигаться дальше?

Светлана объявила, что она — хрупкая девушка, не имеющая ни малейшего опыта в осаде крепостей, и, быть может, уже мы, как мужчины, сделаем хоть что-то полезное? Денисыч в свою очередь заявил, что добровольно нипочём в этот дом не сунется. У него на эту тему весьма плохие воспоминания. Что верно, то верно.

Наш великан сурово сдвинул брови, набычился и прямо сказал, что готов вынести эти ворота отсюда и в Тартар, но не привык нападать первым. Он защитник, а не агрессор. Если уж ломать вражеские стены, то с гарантией, что там прячется именно враг, а не запуганная вторжением возрастная женщина. Иначе забодаешься извиняться.

Ну и какие варианты оставались мне? Я трижды имел честь быть знакомым с госпожой Аванесян, но не могу сказать, что мы прямо-таки друзья, хотя, помнится, она приглашала заходить. Но, возможно, и не приглашала, а просто я выдаю желаемое за действительное? Не помню, короче, однако же…

Ситуация разрешилась сама собой. Ворота просто открылись, без зловещего скрипа и стонов, таким образом приглашая нас войти внутрь. И, поверьте, это было то самое предложение — в стиле дона Карлеоне, — от которого невозможно отказаться. Мы даже не пытались. Ну, как мы…

Гребнева притопнула каблучком и решительно пошла вперёд, а нам троим не оставалось ничего иного, кроме как следовать за ней в арьергарде. Первым пошёл я, за мной — Земнов, волочащий упирающегося Диню. В конце концов он его просто перекинул себе на плечо и нёс, как охотник лань. И проще, и быстрее, и без скандалов.

Примерно в такой последовательности мы вошли во внутренний двор, и чёрные створки ворот беззвучно слиплись за нашими спинами. Именно так: они слились в единую, неделимую плиту, напрочь отрезая нам саму возможность отступления. Так мы точно знали, на что шли!

Спросить было не у кого, потому что из синих теней быстро наступающих сумерек вдруг начали выползать поджарые остромордые псы. Короткая шерсть, горящие красным глаза, напряжённые мышцы и слабо сдерживаемый рык. Древняя лигурийская порода, сейчас уже нигде не встречается. Надеюсь, к счастью…

— Друг мой, не подержишь? — не дожидаясь моего ответа, Герман буквально скинул мне на ручки хныкающего пьяненького полиглота и засучил рукава.

Псы кинулись в атаку, но первый же оказался сметён страшным ударом кулака в лоб, второй перекинут через голову, третий получил с ноги в бок, четвёртый был пойман за задние лапы, а остальных наш герой просто бил наотмашь этим же визжащим псом! Не прошло и пяти минут, как от двух дюжин собак на ногах оставалось не более трёх особей, и те скалили зубы издалека, не рискуя сделать ни шагу в нашу сторону.

— Не знаю, где ты так научился драться, но это было круто!

— Друг мой, в своё время мне пришлось много путешествовать, исполняя капризы прошлого начальства. Но да, ты прав, наши враги — лучшие учителя рукопашного боя! Если б я хоть на мгновенье дал слабину, меня растерзали бы на месте…

— Вы закончили милый обмен комплиментами? — строго обернулась к нам Гребнева, демонстративно поправляя выбившуюся прядку на виске. — Может, уже пройдём дальше?

— Оставт-тя м-ня здеся, я тут и помру! Но хоть вы-й-пью нр-мальна-а…

— Несём его, — кивнул тяжело дышащий Земнов, и дальше на крыльцо мы тащили нашего пьяненького друга попеременно.

Кстати, нельзя сказать, что драка с зубастыми псами прошла для нас так уж безболезненно. Длинный (на редкость!) подол платья Светланы был разрезан клыками аж до верха бедра. На левой руке нашего спеца по металлу и каменной скульптуре зияли четыре рваные царапины. Не уследил.

Мне и Дине не досталось, но только лишь потому, что одну злобную собачатину я сумел сбить ещё в прыжке высоким ударом сандалии в брюхо. Так-то они нападали со всех сторон, но Герман сумел организовать круговую оборону, успешно давая отпор во всю мощь своих двухпудовых кулаков. Через какие-то три-четыре минуты все псы были разогнаны по углам и лишь тоскливо огрызались, поджав хвосты…

Что и открыло для нас двери в дом! В смысле они сами открылись, как ранее ворота. Вот.

Светлана решительно обогнала нас, мужчин, и, стуча каблучками, поднялась по ступенькам крыльца. Дальше перед нами открывался длинный коридор, увешанный картинами весьма известных художников (в основном русских, европейцев — меньше трети) на тему Её Величества Ночи…

На минуту мне показалось, что коллекция увеличилась. Ну или по крайней мере часть полотен была заменена другими. Я насчитал четыре ночных пейзажа с видом на море работы Айвазовского, но он вообще невероятно популярен в Крыму. Неизвестный мне этюд Константина Сомова. То есть даже не классическая гуашь-акварель-пастель «Сумерки в старом парке», где две девушки в белом сидят на скамеечке парка вечером, а именно глухая ночь, и девушки были нарисованы со спины, словно спешили уйти домой.

Плюс появились несколько миниатюр Макса Волошина, сделанных акварелью. Ночные виды ломаных гор Карадага и плавные линии хребтов Коктебеля, с красной землёй и синими тенями, под лимонной луной на ультрамариновом небе казались на первый взгляд каким-то марсианским пейзажем. Но нас-то учили, что работы этого щепетильного художника даже современные геодезисты используют как ориентир для уточнения изменений вулканической породы скал. Не фотографии! А художественные акварели, представьте только!

Ну а звездой новой экспозиции были два скромных рисунка Фёдора Васильева, изображающих кипарисы в ночи на берегах городской черты Ялты. Этот молодой и, несомненно, талантливый парень умер в возрасте двадцати трёх лет (!) от болезни лёгких, но оставил по себе яркий след, словно падающая звезда. Им восхищался сам Павел Чистяков — отец русских художников, его уважал Исаак Левитан и практически боготворил Илья Репин.

— Откуда она всё это берёт? — сам себя спросил я, потому что наши шли ровным шагом, не глядя по сторонам и не обращая ни малейшего внимания на уникальные произведения искусства, открытые, похоже, только для нас.

Или, уж если по совести и факту проявленного интереса, только для меня.

Потом Герман резко остановился, и я налетел на него грудью. Впечатление — примерно как если с разбегу врезаться в высотное здание Москва-Сити. Больно, обидно, бессмысленно, а он, как водится, и не заметил. Все мы четверо стояли в той самой каминной зале с высоченными потолками,