Благословение Пана - Лорд Дансени

– Шляпа у него приметная, – добавил Анрел.

– А, полоумный Перкин! – поняла наконец хозяйка. – Да кто ж его не знает-то? Он тут и живет. Когда в работном доме, когда в какой-нибудь сторожке. Он совсем чокнутый.

– Да-да, – пробормотал Анрел. – А мистер Хетли – вы его знаете? Он, полагаю, частенько наведывается в Сничестер?

– О да. Умнейший человек! Прямо ума палата!

– Да, наверное, – согласился Анрел. – Говорят, что и епископ – человек большого ума.

– Еще бы, – подтвердила хозяйка. – С епископом нам повезло – он умница, каких мало!

Словом, не приходилось сомневаться, на чьей она стороне. И, при всей ее доброте, было ясно, что от нее викарий не дождется помощи, в которой так отчаянно нуждается. Ужасно это, когда в помощи отказывает сама доброта. Тогда ты и впрямь в безвыходном положении! Оставалось надеяться на одного только Перкина: он и хотел помочь, и знал как. Вот до чего довели беднягу викария!

Анрел немного потолковал с хозяйкой про сенокос, и про собор, и про наплыв туристов – обо всем на свете, кроме разве того, что занимало его мысли. А потом пожелал ей доброй ночи, и раскурил трубку, и посидел еще немного, размышляя о том и об этом, да только безрезультатно.

Ясным погожим утром Анрел простился с хозяйкой «Зеленого человека», и, подхватив чемодан, пошел пешком на станцию, и уехал из Сничестера.

И так подействовал на него совет старого бродяги – ведь ныне Анрел был готов положиться на чью угодно помощь! – что он не послал телеграмму Спелкинсу, дабы сообщить, на каком поезде приезжает, но нанял пролетку в Сэлдеме, проехал часть пути до Уолдинга (что обошлось ему очень недорого) и сошел сразу за грядой известковых холмов; оттуда он мог снова прогуляться до гробницы святой Этельбруды и потом спуститься по склону домой. Ему казалось важным укрепить свои иллюзии: а где же, как не у чудотворной гробницы, в которой, по преданию, покоилась эта ярая противница язычества, прославленная по всей епархии? Ладно, допустим, что чудотворная – это громко сказано; чудеса-то были совсем мелкими; тем не менее в Уолдинге все знали доподлинно: если потереть бородавку о некий камень в стене гробницы, всегда влажный от дождевой воды, бородавка сойдет через пару дней. Так что, оставив свой чемодан в Сэлдеме на попечении возчика, который наведывался в Уолдинг по средам и субботам, викарий доехал до подножия холмов, а дальше, свернув от дороги, зашагал вверх по крутому склону, по которому можно было с трудом вскарабкаться без помощи рук. Поднявшись на вершину, он оказался среди ровных полей, между которыми тут и там попадались лощинки: по весне там под защитой изгородей и перелесков пышным цветом цвели примулы. Анрел неспешно брел через поля, и в мыслях его все звучали слова старого безумца из Сничестера. Вскоре впереди – прямо посреди поля, над зарослями ежевики, – воздвиглась гробница. Анрел собирался побыть там какое-то время и поразмышлять про себя, пока, в ответ на настоятельную мольбу, на него не снизойдут мужество, и сила духа, и осязаемая надежда. Ему не верилось, что Смерть полностью уничтожила – пусть даже здесь, на земле, – эту могучую поборницу местного христианства, ведь она до сих пор свершала для окрестных жителей чудеса, хотя и совсем скромные.

Но едва впереди показалась гробница, как Анрел заметил, что навстречу ему шагает поселянин, который жил у самой границы прихода в малолюдном краю довольно далеко от Уолдинга, – небогатый фермер с узловатыми пальцами: почти вся работа по хозяйству лежала на нем.

– Утречко доброе, сэр, – поздоровался фермер.

– Доброе утро, Уэлкин, – отозвался викарий, не останавливаясь, ведь ему так хотелось побыть одному.

– Она больше не исцеляет бородавки, сэр, – посетовал Уэлкин.

– Что?! – надрывно вскричал викарий.

– Она больше не исцеляет бородавки.

Неужто одна из иллюзий уже развеивается? Анрел пришел за помощью, а поборница христианства вдруг ослабела в тот самый миг, когда ему позарез требовалась ее сила. Все, все его бросили!

– А вы уверены? – уточнил викарий.

– Дык я ж здесь в прошлую пятницу побывал, сэр, а потом еще в субботу. Уже должно было подействовать.

Пятница и суббота: те самые дни, когда в Уолдинге столько всего произошло.

– Попробуйте еще, Уэлкин, обязательно попробуйте еще раз!

– Уже попробовал, сэр, да, сдается мне, всё без толку.

Уэлкин пошел своим путем, а викарий почувствовал себя еще более одиноким. Да что ж это такое! – он имел полное право просить о любой поддержке, чтобы справиться с ужасной бедой! И все его подвели. А тут еще Этельбруда потихоньку задремывает. Разобиделась, не иначе. И неудивительно. И все же – как это малодушно, как это по-женски – держаться за свои мелкие обиды в тот момент, когда ей подобало бы восстать во всеоружии!

Вот о чем думал про себя викарий; вот к каким несправедливым мыслям его подталкивали все те, кто давал ему от ворот поворот, вместо того чтобы протянуть руку помощи.

Глава 25

Отступничество миссис Энд

Когда викарий вернулся домой, время обеда давно миновало, но Августа видела, как он спускается вниз по холму, и подождала его возвращения. Едва ли не первым его вопросом было: «Где письма?» Ибо накануне Анрел пропустил утреннюю почту, хотя рассчитывал, что почтальон явится еще до его отъезда; а теперь к тогдашней почте добавится еще и вечерняя, и та, что доставили нынче утром. Эту минуту он предвкушал: он возлагал большие надежды на ту перемену в настроении, что обычно приносит почта с ее новостями и мнениями других людей, живущих далеко от одолевающих его забот. Почта оправдывала его ожидания не так уж и часто, а потом вдруг в один прекрасный день приходило письмо, которое захватывало его внимание на полчаса, а то и на целое утро. О чем в письме шла речь? Да о каком-нибудь пустяке. Ценность вещей как таковых для нас заключается не в их содержании, нет – но в их способности воодушевлять нас и радовать.

Например, какому-нибудь пожилому, одиноко живущему джентльмену приходит открытка, в которой нет ничего, кроме «36… QXKBP+». «От какого-нибудь иностранца», – говорит начальница почты. И мысли ее уносятся далеко от полей, в которых говорят по-английски, и какое-то время она странствует в нездешних землях, где водятся обезьяны и растут кокосы, где живут русские, французы и итальянцы, и прозревает все то, чего в реальности не увидит никогда – в чужедальних