Благословение Пана - Лорд Дансени

Помощи предстояло ждать целую неделю. И еще это выражение на лице Августы! Викарий встал, отправился к себе в кабинет и принялся перебирать свою коллекцию кремневых орудий (к каждому экспонату была аккуратно приклеена маленькая квадратная этикетка с номером, а в специальном блокноте напротив каждого номера были вписаны дата и место нахождения) и вспоминать давние прогулки по высоким бурым и глинистым склонам над меловыми холмами. Но сегодня драгоценные находки не принесли Анрелу утешения. Не отвлекли его от мыслей от погибели, грозящей Уолдингу, не утишили его страхов вперемешку с догадками о том, чем все закончится. Лишь древние синеватые инструменты палеолита словно бы поглядывали на него искоса из своих ячеек – поглядывали с фамильярной развязностью, как если бы владелец их подходил все ближе и ближе к грубой первобытной реальности сквозь пролом в веках. Ближе к ужину викарий оторвался от своих кремней и вышел из дому. Он не был голоден, а одолеваемый тревогами ум гнал его пройтись, как если бы, с трудом переставляя ноги, бедняга обретал клочок гармонии между телом и разумом – жалкий клочок, которого он никак не мог ухватить, пока неподвижно сидел в кресле, а в голове проносились тысячи мыслей. А крутились эти мысли вокруг одной и той же извечной темы, что приходит на ум любому человеку в беде и вечно балансирует между страхом перед злом и надеждой на помощь. Насколько все плохо в деревне? Скоро ли придет Перкин? Весь вечер викарий ни о чем другом и думать не мог.

Но мысли столь горестные я увековечивать не стану. Вместо того давайте последуем за телом – за темным плащом и фетровой шляпой, – влекомым этими мыслями вперед. Мы не всегда способны разглядеть четко очерченный дух в той тени, которую он отбрасывает на землю и которая здесь обрела величайшую из наград – плоть человеческую; но дух этот со всей отчетливостью просматривался в облике Анрела – в его поникшей, скорбной фигуре. Вот уж воистину один из побежденных: Анрел быстрым шагом шел по деревне и во всем, что пребывало ныне в запустении, видел частицу былого, ныне ниспровергнутого уклада, – будь это всего-навсего аккуратный садик или выметенная тропинка. Новая радость пришла в деревню – радость, разделить которую викарий не мог, пока для него еще хоть что-то значило слово «анафема». Он видел юношей в венках из роз – и спешил пройти мимо. Уже поднимаясь на холм Уолд, он заметил, как по склону вниз, в направлении особняка миссис Эйрленд, бежит Лили: в волосы ее были вплетены цветы вьюнка. Викарий понял, что у Старых камней никого уже не осталось, и ускорил шаг: он рассчитывал своими глазами посмотреть на следы нового культа и понять, как далеко уолдингцы зашли: он отлично понимал, что, как только обряды станут более мудреными и более впечатляющими, нежели законная и надлежащая литургия, викарием совершаемая, его служению придет конец. Что уж там творится у Старых камней, Анрел не знал: не знал даже о ритуальном танце; одно пугало его превыше всего прочего, так что он даже в мыслях не допускал намека на нечто подобное: он страшился, не приносят ли там жертвы языческим богам, не совершаются ли всесожжения. Ведь если дойдет до такого, в церковь люди больше не вернутся.

Викарий добрался до буковых деревьев, среди которых тут и там темнели суковатые тисы, знавшие этот холм еще до появления буков, – и ночь словно бы вошла в лес вместе с ним. Уже зажглась Вечерняя звезда, но небеса пока что полнились заревом дня; и планета сияла сквозь него, подобно бледному сапфиру в оправе из бриллиантов. Под сень притихшего леса отблески дня не проникали; Вечерняя звезда была единственным светом, что видел викарий, поднимаясь по холму и спотыкаясь об искривленные корни. На вершине он передохнул, опустившись на корень, – наедине со своими неотвязными мыслями. Он посидел там немного, запыхавшись на крутом подъеме от деревни, хотя последний его участок Анрел поневоле преодолевал медленно, ведь в лесу уже стемнело. Наконец он встал и зашагал вниз по дальнему склону мимо буков и сосен. Ступал он тихо и беззвучно – шпион в собственном приходе. Так он добрался до опушки леса и заглянул в соседнюю долинку: прячась за деревом, он пристально рассматривал Старые камни Уолдинга, скучившиеся внизу на поле. Там не было ни души, но на камнях мерцал алый отблеск.

Викарий подошел ближе – и обнаружил, что самые дальние от него камни с внутренней стороны рдеют, словно лица – румянцем. Потом он заметил, как мягко колыхаются в танце неверные тени, которые, верно, не танцевали вот уже много эпох, и как мечутся они вверх-вниз всякий раз, как легкий ветерок прилетает поплясать с ними. Там, на длинном плоском камне, дрожало пламя, легкое и невесомое, словно фея, – пылало посреди круга ярким, чистым светом, что дает спирт либо масло: тем либо другим пропитали старые тряпки и оставили их гореть на всю ночь. И викария внезапно захлестнуло страшное воспоминание и пробрало холодом до костей – как налетевший перед грозой ветер: Хетли что-то такое рассказывал о пещере близ Акрополя…

Глава 27

Миссис Даффин ведет занятия в воскресной школе

Для викария то были тревожные дни – и однако ж ничего полезного он не делал. Он расследовал и наблюдал. Он видел, как на протяжении всей этой недели деревня дрейфует невесть куда: вот так течение подхватывает и медленно уносит из гавани в стылую серую даль бесхозный галеон с насквозь проржавевшей якорной цепью. Как мореход, пропавший вместе с галеоном, – этот изгой среди людей, обреченный плыть на брошенном корабле, – постепенно теряет из виду огни и вехи, вот так же и многие обычаи, многие вековые устои, многие достопамятные пустяки, что всегда первыми приходили на ум жителям Уолдинга, оказавшимся вдали от родного дома, померкли и затерялись на пустошах Времени. Викарию было особенно больно – хотя он затруднился бы объяснить почему! – оттого, что Блегг больше не обрезал в своем палисаднике тис, придавая ему форму павлина. В соседнем саду поникли и сломались штокрозы – их неаккуратно подвязали. И нигде так и не покосили толком! Зато языческие обряды совершались вовсю! За всем этим наблюдал викарий – он уныло бродил по деревне вечерами и однако ж сам ничего не предпринимал.

Если бы потребовались какие-то физические действия, он бы в них поучаствовал – невзирая на возраст, да хотя бы и против сотни