Второй шанс для принцессы - Анна Морская

Мне самой разбираться в структуре не придется. После перезапуска истока я должна получить доступ к самым фундаментальным уровням устройства, с помощью которых можно перехватить полное управление или, что еще проще, отключить обеспечивающие системы, что мы и собирались сделать.

По плану Кассиан должен заняться бесшумным устранением стражи, охраняющей сокровищницу и подземелья Цитадели, где держат дияра Ноймарка. Мы долго сидели над картой дворца, выбирая наиболее удачные ходы, которые я указывала, напрягая память.

Взвесив все за и против, мы сошлись во мнении, что сначала стоит проникнуть в сокровищницу, но затем у нас останется крайне мало времени, чтобы добраться до дияра и завершить задуманное.

Самый большой риск — мой исток. Вероятность смерти не слишком высока, особенно с учетом изменений в моем теле, но я могу попросту отключиться или даже впасть в кому. Впрочем, тогда Ноймарка все равно устранят, и трагедия в любом случае будет предотвращена.

Когда Кассиан говорил об этом, его лицо становилось особенно жестким: скулы напрягались, а взгляд темнел, вызывая во мне недоумение. На мой вопрос, что его так сильно беспокоит, он не отвечал, становясь только мрачнее и злее.

Можно было бы предположить, что он отчаянно не желает подвергать меня опасности, но я в это не верила. Кто угодно, но не Кассиан Ревенхольм. Не человек, который известен тем, что всегда ставит эффективность выше эмоций. Не тот, кто на обычную человеческую привязанность, судя по всему, просто не способен.

Тогда в чем же дело?

Я рассеянно провела рукой по теплому дереву мольберта, в очередной раз подумав, что, может, не так уж не способен? Но лишь тряхнула головой, отгоняя мысли, которые не принесли бы мне ничего, кроме горечи.

Глава 24

Дверь в спальню чуть скрипнула, и я, не оборачиваясь, произнесла:

— Клара, я не голодна. Сегодня обойдусь без ужина, можешь идти отдыхать.

— Зря, силы тебе понадобятся, — ответил голос, принадлежавший вовсе не горничной.

Резко обернувшись, я столкнулась с льдистым взглядом, который, вопреки всему, заставлял все внутри трепетать и ныть от тоски.

Кассиан никогда не приходил ко мне. Мы виделись исключительно в его лаборатории, и видеть его здесь, в стенах, к которым я успела привыкнуть, было странно, вызывало беспокойство и волнение.

Дияр медленно и молча пересек разделявшее нас расстояние и с интересом посмотрел на пару холстов, которые я успела написать. Кассиан склонил голову набок, рассматривая вторую работу — незатейливый пейзаж: лазурная гладь моря, золотистый песок, одинокий дом с терракотовой крышей у кромки воды. И очень много солнца.

Пожалуй, мне и самой понравилось, какое тепло, почти по‑настоящему ощутимое, исходит от полотна. А я ведь, на самом деле, вживую никогда моря и не видела.

— Это место существует? — поинтересовался он.

— Нет, но мне хотелось бы думать, что да, — честно ответила я и сделала пару шагов в сторону, чтобы увеличить дистанцию между нами.

Не могу. Не хочу быть с ним наедине, если это не связано с предстоящим днем. Потому что, как бы я ни старалась избавиться от навязчивых чувств, сердце у меня болит, когда смотрю на него. И этот невозможный запах сводит с ума, не прося, буквально требуя приблизиться, вдохнуть его полной грудью.

— Как я и написал: не стоит отказываться от мечты только потому, что она кажется невыполнимой, — спокойно произнес Кассиан, продолжая рассматривать полотно.

А у меня что‑то мучительно сжалось в груди: он будто специально решил затронуть самое личное, что было между нами. И еще потому, что нарисованное мной слишком сильно отличалось от настоящего будущего: туманного и крайне опасного.

Я проглотила комок в горле и принялась собирать краски и кисти в специальный кейс, хотя планировала сделать это перед сном. Не отрывая от них глаз, сосредоточив взгляд на движении собственных рук, я спросила:

— Кассиан, как считаешь, что будет, если все получится? Если война не случится и мне удастся благополучно пережить завтрашний день?

Он ответил не сразу, но от холода, с которым дияр заговорил, у меня нервно свело челюсть.

— А что ты сама думаешь, Лорелин?

— Не знаю. Ты же понимаешь, что для Зендарии я стану изменницей, верно? Мне уже никогда не вернуться домой и уж точно не быть наследницей престола. Но и Конклаву, когда все закончится, я тоже стану не нужна. Как думаешь, ты смог бы попросить для меня… — я замерла на мгновение и замолчала, собираясь с мыслями. — …попросить для меня свободы? Может, — добавила с горечью, — я даже нашла бы похожее место, как на картине. Без сияющего солнцем пляжа, но где‑то, где есть хотя бы покой.

Пальцы судорожно сжались на глянцевом дереве очередной кисти, покрытом дорогим лаком.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.

— Свободы? — наконец произнес Кассиан, и голос его прозвучал непривычно глухо.

Я сжала кисть еще сильнее, так, что древко впилось в ладонь, и, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, прикрыла глаза.

— Разве я так многого прошу, Кассиан? Просто шанс начать заново, обычную жизнь без всего этого.

Я не увидела, но услышала, как резко он подошел ко мне, и не успела даже дернуться, прежде чем Кассиан грубо схватил меня за локоть и дернул на себя. Выпавшая из ладони кисть отлетела в сторону и с громким стуком ударилась о комод.

Не злость, настоящая ярость застилала обычно незыблемые льды в его глазах. Но даже ее, понятную и настоящую, стала медленно поглощать чернота истока, выдавая, насколько мой вопрос выбил Кассиана из колеи.

Я хотела что‑то сказать, но не успела. Его губы обрушились на мои — жестко, яростно, без намека на нежность. Попытка отстраниться обернулась лишь тем, что Кассиан резко прижал меня к себе, а свободной рукой схватил за горло, перекрывая доступ к кислороду, и только затем остановился.

— Ты не хочешь свободы, Лорелин, — прошептал он, склонившись к моему уху. — А я не могу ее тебе дать.

Кассиан ослабил хватку, и я громко вдохнула, хватая ртом воздух. И прежде чем мне удалось отдышаться, чтобы ответить, он еще сильнее прижал мое тело к себе, заставляя выгнуться.

В голове шумело, а где‑то внизу живота с невообразимой скоростью разгорелся неправильный,