Империя Лотоса - Таша Сури

второго в грудь, прежде чем остальные двое успели отреагировать. Один из них бросился на него, чтобы заколоть, и порезал Дживана по руке; с молниеносной скоростью Дживан повернулся к нему и ответил ударом на удар.

Затем последовал удар судьбы. Последний мужчина бросился на Дживана, сцепившись с ним. Сабля выбилась из рук Дживана и заскрежеща упала на землю.

Последний бросился за ней. Но она уже была на ногах, легкая, как свет.

Она подняла саблю Дживана, несмотря на боль в руках, и нацелила ее на мужчину как раз в тот момент, когда он упал на нее. Его собственный импульс заставил саблю пронзить его живот. Она почувствовала, как сабля прошла насквозь, разрывая мышцы и плоть.

Чтобы убедиться, что он мертв, она вырвала саблю.

Она подняла голову. Человек, с которым боролся Дживан, лежал лицом вниз на мокрой земле. Он был без сознания или мертв. Ей было все равно.

Дживан тяжело дышал. У него был ушиб под глазом.

— Спасибо, миледи, — сказал он. Затем поправился: — Спасибо, Бхумика.

— Дживан, — сказала она, задыхаясь от страха и облегчения. — Иди сюда. Давай я очищу твои раны.

АРАХЛИ АРА

Тару Ара звала его через цветы. Она посеяла цветы дурмана по стенам Хираны и махала, и они мелькали белым на периферии его зрения. Один цветок, явно и злобно, пробился сквозь его правую ладонь. Он пророс сквозь черную кожу, его лепестки увядали. Он чувствовал ее в них. Он понял.

— Ты, — говорили ее цветы. — Втайне. Не другим.

Он легко отделился от остальных. Они были отвлечены ликованием. Прия произнесла их имена; Прия использовала голос Мани Ара, блестящую жемчужину в уродливой ракушке ее тела. Пока они праздновали, он следовал за звуком своих родных. Тару Ара плакала жалобно: звук распиливания дерева, скрип ветки на сильном ветру.

Он нашел ее на веранде, устланной лозами. Она лежала, сгорбившись на боку, обнажив торс на солнце. Ее крики стихли, когда она почувствовала его приближение, когда его листья затеняли изгиб ее тела, где была рана.

Ее живот был обожжен. Ожог на нем был размером с кулак, покрыт волдырями от жара и гноя и имел синюшный оттенок мертвой плоти. Он опустил на него руку.

— Когда я сражалась с паридждвпанами, — сказала она, голос все еще тонкий, как тростник, — они поймали меня в огонь. Огонь был ничтожен, и все же он поймал меня.

— Ты скрывала это, — пробормотал он. — Почему?

— Наши не поняли бы. Они испугались бы. Или посчитали бы меня слабой, — не сказала Тару. Но Арахли Ара знал ее характер и суровость их рода.

— И ты думаешь, я понимаю?

Она повернула шею. Посмотрела на него.

— Остатки Санджаны должны быть внутри меня, — сказала она, когда он прощупал контуры раны. — Гниют во мне изнутри. Ты должен рассказать мне, как ты избавился от Ашока. Я не могу нести это на себе.

— Ашок отпал естественным путем, со временем, — ответил Арахли Ара. Он вздрогнул, вспомнив, насколько неправдиво это утверждение. Ашок все еще цеплялся за него множеством мелких способов.

Она тяжело вздохнула, ее грудь поднималась и опускалась, затем она повернула голову. — Что я чувствую, Арахли?

Воспоминания Ашока нахлынули на него. Это Ашок знал.

— Боль, — сказал он.

— Я не помню боли, — сказала она, непонимающе глядя на свой живот. — В последний раз, когда нас заставила сжечь женщина-париджати, когда мы ползли под землей, когда земля Ахираньи позволила нам уснуть — я не помню боли.

— Я помню, — прошептал он. Он направил свою зеленозубую силу в ее рану, прижав ладонь к ее туловищу. Его собственная рука была покрыта деревянными наростами. Он был как настоящий якша.

— Ты не такой, как мы, Арагли, — сказала она с горькой улыбкой. — Сок в тебе практически красный.

— А в тебе, — подумал он, прослеживая пальцами форму раны на ее животе. Возможно, она не понимала, во что их превращают их жертвы. Но он знал.

Им нужны были старейшины храма. Это знание стучало в его голове, как барабан. Когда-то у них было так много старейшин. Старейшины, трижды рожденные и верные, благословенные и любимые. Дети храма, маленькие, сильные и легко поддающиеся влиянию. Как легко было их любить когда-то.

Он не должен был отпускать Бхумику.

О, его родственники снисходительно смеялись над его глупостью. Какая жалость, говорили они, уверенные, что любимой Мани Ара будет достаточно.

Но они не понимали, насколько велика была ценность Бхумики. Он знал. Арахли всегда знала, как оценить ценность храмового ребенка, по биению его сердца и упрямству, по способности к боли и жестокости. Ашок знал ее ценность, несмотря на то, что ненавидел ее так же сильно, как и любил. Поэтому он наполнил ее знаниями, которые могли убить их всех, и отослал прочь. Это была последняя глупость Ашока — уничтожить свою сестру ради хрупкой, смертной надежды.

Арахли Ара не была Ашоком. Но Тару Ара был прав: он тоже не был похож на своих родственников. Смертность, разъедающая плоть Тару, сначала потрясла его, но теперь только укрепила его решимость.

Он покинул своих родственников. Он прошел через город, окружавший Хирану, сея гниль на своем пути. Многие Ахирани бежали от гнили и своих отдаленных деревень, поселившись в Хиранапрастхе. Улицы были забиты смесью импровизированных палаток и старинных домов, с которых облупилась краска, а решетчатые окна едва скрывали прижавшихся к ним людей, превратившихся в осколки пальцев и глаз, выглядывающих из-за дерева.

Он быстро нашел первого ребенка. Девочка, маленькая, прятавшаяся в юбке матери в тени разрушенного здания. Но в ней была сила. Он почувствовал это, как чувствовал много раз в прошлом, когда забирал детей в храм.

Однажды Вата Ара насмехался над ним. Когда они были молоды, свежи и полны жизни, когда Эпоха Цветов только начинала расцветать. Тогда Вата Ара легко смеялся. И он смеялся тогда, когда смотрел, как Арахли качал на коленях спящего ребенка из храма.

— Ты проводишь так много времени с этими смертными детьми, — сказал Вата Ара. — Тебе это нравится?

Человечество? Нет. — Арахли помнил его старый голос, его сильные руки, богатые зеленью и силой. — Я делаю это для нас.

Теперь дрожала мать ребенка. Ребенок не дрожал. Она смело смотрела на Арахли, ее глаза были яростны.

Арахли Ара улыбнулся.

— Твой ребенок, — сказал он, — больше не твой. Твой ребенок принадлежит нам.

ПРИЯ

Хранители масок без устали трудились, чтобы Ахиранья продолжала существовать, но Критика почему-то не была слишком занята, чтобы разыскать Прию и