Друид. Вне времени - Виктор Молотов

— Как это не отдаст, если попали они сюда по воле долга и отрабатывают? — спросил я. — Долг выплачен, человек свободен, так закон писан.

— Это уже другая история, и не мне вам её рассказывать, — стражник отступил в сторону и махнул рукой в глубину. — Проходите.

Мы вошли, и настроение моё ощутимо ухудшилось. Переговоры, к которым тебя готовят словами «он вам их не отдаст», лёгкими не бывают.

Впрочем, одним настроением дело не ограничилось. Стоило мне переступить порог калитки, как силы мои резко угасли. Я повёл взглядом по внутренним стенам и почувствовал чутьём причину: в кладку, на уровне человеческого роста, были врезаны тонкие артефактные полосы, и бежали они по кругу всего двора, ныряя в башни и выныривая из них, замыкаясь в единый контур. Такие же полосы, только чаще, опоясывали и главное здание.

— Чувствуете? — тихо спросил Гладышев.

— Да. Но я не весь иссяк, — так же тихо ответил я, прислушавшись к себе. — Противостоять бы смог при нужде.

— Вы сильный маг, — Гладышев понизил голос ещё сильнее. — Вас бы сюда и не отправили. Для таких, как вы, предусмотрена одна тюрьма, в Сибири. Заметьте, всего одна такая на всю Империю, которая способна сдерживать магов, подобных вам.

Я мысленно отметил себе эту подробность и другую, которая напрашивалась сама. Сюда, за эти контуры, отправляли необязательно тех, кого стены должны погасить полностью.

Главное условие тут было иное: чтобы человек сделался неопасным. Под это условие прекрасно подходили и целители: боевого профиля у них нет, а ослабленный целитель для стражи не страшнее обычного арестанта. Дешёвая тюрьма для дорогих людей, если называть вещи своими именами.

Один из стражников повёл нас через двор к главному зданию, к тюремному смотрителю. По дороге я смотрел по сторонам и складывал картину. Двор был вымощен серым камнем, вдоль стен тянулись глухие двери с волчками, у дальней стены прогуливалась по кругу вереница арестантов в одинаковых холщовых робах, и над каждым, приглядевшись, можно было различить слабую рябь воздуха: контур давил на всех разом.

Весёлого в этом месте не было ровным счётом ничего, и даже праздничная гирлянда из еловых лап над входом в главное здание выглядела тут как насмешка.

Смотритель принял нас в кабинете на втором этаже. Кабинет этот удивил меня казённой роскошью: ковёр поверх каменного пола, часы с боем, на стене писанный маслом портрет государя. Хозяин кабинета оказался полным мужчиной с багровым лицом и коротко стриженной седеющей головой, и сидел он за столом так плотно, будто врос в кресло. Табличка на столе сообщала, что зовут его Фрол Игнатьевич.

— С Тотемной неделей вас, Фрол Игнатьевич, — начал я с положенного. — Пусть боги будут щедры к вашему дому: Житень к столу, Словен к делам.

— И к вам пусть будут благосклонны, — отозвался смотритель.

Ответил он как положено, слово в слово по обычаю, только вот голос его при этом был явно недобродушным, и благосклонности в нём слышалось не больше, чем в скрипе тюремных ворот.

— С чем пожаловали? — сразу перешёл он к делу.

— Брат и сестра Бельмонтовы, Варвара и Вениамин, — Гладышев выложил на стол заранее заготовленную бумагу. — Арестованы за долги, содержатся у вас. Мы желаем выкупить их долг полностью и забрать обоих.

— Нет, — тотчас отрезал смотритель.

Сказал он это без раздумий и без сожаления. Я напомнил себе, что в переговорах, тем более таких, вежливость стоит дешевле всего, а даёт больше всего, и наклонил голову.

— Позвольте поинтересоваться о причинах? Долговой арестант выкупу подлежит, это прописано в уложении.

Смотритель откинулся, и кресло под ним застонало.

— В первую же ночь своего пребывания эти двое мне чуть стражника не угробили. Поэтому они уже месяц в карцере сидят. А он месяц в лечебнице лежит и со дня на день умереть должен. Вот помрёт, и пойдут ваши лекари не за долги сидеть, а за душегубство. Какой уж тут выкуп.

Услышав это, мы с Гладышевым молча переглянулись. Всей истории мы, конечно, не знали, но кое-что я знал твёрдо. У лекарей так заведено, что пациента они не убьют, эта наука вбита в них глубже всякой присяги. А эти двое были лекарями и, по словам Гладышева, далеко не слабыми. Если стражник и умирал, то, скорее всего, просто их сил не хватило вылечить, если посланы они были с таким условием к нему. Или им не дали сил своих применить, что в стенах с гасящими контурами звучало куда правдоподобнее.

— Фрол Игнатьевич, — Гладышев поднялся со стула. — Я Гладышев Тимофей Петрович, профессор медицины, справьтесь обо мне в любой саратовской клинике. Господин Дубровский тоже лекарскому делу обучен. Позвольте нам осмотреть вашего стражника. Мы вас не обманем.

— Может быть, получится человека с того света вытянуть, — поддержал я, поскольку и сам планировал провернуть нечто подобное, но профессор меня опередил.

Гладышев, конечно, приврал насчёт моей обученности, но для дела, и поправлять его я не стал. В конце концов кое-какие лекарские знания у меня теперь и правда имелись, пусть об их происхождении этому кабинету знать было незачем.

Смотритель хмыкнул и посмотрел куда-то в окно, за которое уже цеплялось низкое осеннее солнце. Думал он долго, и по его лицу было видно, что предложение легло ему одновременно и поперёк, и на руку.

— Ну, коли получится, — проговорил он наконец, — хорошо. Тогда, так и быть, подумаю над тем, чтобы выпустить из карцера этих двоих. Если вины на них нет, рассмотрим выкуп. А ежели умрёт стражник, то я признаю, что эти двое сгубили его. При свидетелях признаю, при вас же.

Сказал он это с таким нажимом на последних словах, что я окончательно понял: история тут явно нечистая, и смотрителю в ней отведена роль судьи. Человек, которому нечего прятать, не торгуется исходами наперёд.

— Согласны, — ответил я. — Ведите.

Лечебница при остроге занимала низкую пристройку у северной стены. Стражник находился в дальнем углу, за ситцевой занавеской. Молодой парень, лет двадцати пяти, осунувшийся до восковой желтизны. Дышал он редко и тяжело, губы его отливали синевой, а на табурете у койки стояла миска с нетронутой кашей.

Лекаря во время праздников здесь не водилось, а присматривали за ним обычные слуги.

— Второй месяц уже пошёл, как вот так тает, — буркнул смотритель из-за наших спин. — Тюремный лекарь руками разводит. Говорит, сердце барахлит, а с чего — понять не может.

Я присел у койки и взял парня за запястье. Пульс под пальцами шёл редкий, с провалами, будто сердце через раз забывало ударить. А дальше я прикрыл глаза и потянулся