Друид. Вне времени - Виктор Молотов

Знания отозвались сразу, услужливо и охотно. Изнутри картина читалась ясно: сердце парня работало под гнётом, его будто держала за узду чужая горькая сила, разлитая по крови. Сила эта была отравой, причём отравой знакомой, растительной природы, и я почти видел её след: вяжущий, травяной, поднимающийся от желудка.

Наперстянка, как подсказали мне чужие знания без единой запинки. Сушёный лист, растёртый в порошок.

Пока я осматривал пациента, смотритель вышел. И я улучил момент.

— Отравление, — объявил я профессору. — Растительное. Наперстянка, судя по всему, в питьё или в пищу попала. Оттого и сердце сбоит, и желтизна, и сил нет. А магией его похоже и вовсе не лечили, либо делали это очень неумело, потому и затянулось настолько болезнь.

— Наперстянка? — Гладышев уже сам держал парня за запястье, вслушиваясь в пульс. Потом оттянул больному веко, вгляделся и медленно кивнул. — Сходится, да не всё, — Тимофей Петрович опустил руку больного на одеяло и нахмурился. — Отравили-то его месяц назад, если смотрителю верить. А наперстянка из тела за пару недель выходит, даже при слабом сердце. Он либо в первые дни помереть должен был, либо давно на ногах стоять. Почему же не встал?

Вместо ответа я оглядел табурет у койки. Рядом с нетронутой кашей стояла аптечная склянка из тёмного стекла, на четверть пустая, с казённой биркой на горлышке. Я поднял её, вытащил пробку и повёл носом. Запах был тот самый, горьковато-травяной, который только что учуял в крови больного.

— Вот почему, — я протянул склянку профессору. — Сердечные капли. Лекарь ваш увидел, что сердце сбоит, и добросовестно лечил его по науке. Наперстянкой. Тем же самым листом, малыми долями, месяц подряд. Добивали парня не близнецы, Тимофей Петрович. Его «долечивало» казённое лекарство.

Гладышев понюхал склянку, и лицо его пошло пятнами.

— Дигиталис при отравлении дигиталисом… — проговорил он сквозь зубы. — Да за такое из лекарей гнать надо поганой метлой. Хотя откуда ему знать, он же не яд видел, а слабое сердце. Вот теперь сходится всё.

Через пару минут смотритель вернулся, и я был готов назначить лечение:

— Фрол Игнатьевич, распорядитесь: нужен крепкий отвар дубовой коры, самый густой, какой сварят, и поить его этим отваром каждые два часа. И капли эти больше больному не давать ни в коем случае, — указал я на склянку.

Смотритель захлопал глазами, но распоряжение отдал без единого спора. Пока бегали за корой и варили отвар, я держал ладонь на груди парня и потихоньку, сквозь глушащий контур, вливал в его сердце каплю за каплей своей силы, ровно столько, чтобы оно не забывало ударять. Работать в этих стенах было всё равно что дышать через мокрую тряпку, но на такую малость меня хватало.

Первую кружку отвара парень выпил через силу, вторую уже сам, придерживая её трясущимися руками. А ещё через час, к концу нашего пребывания в лечебнице, он впервые открыл глаза по-настоящему, обвёл нас мутным взглядом и попросил есть. Синева с губ сошла, пульс выровнялся и окреп, и даже восковая желтизна на скулах стала отступать, уступая место обычной бледности.

— Жить будет, — подытожил я. — Отваром поить неделю, кормить жидким, на службу можно не раньше, чем через месяц. Вот видите, Фрол Игнатьевич? Никакой вины.

— Вижу, — неохотно признал смотритель.

Признание далось ему тяжело, это было заметно по тому, как побагровела его шея. Он отвернулся к двери и отдал стражникам распоряжение: «Тех двоих из карцера выпустить и держать в приёмной, пусть ждут».

Дальше начались переговоры касательно цены, и вот они затянулись. Деньги долга по здешним временам выходили огромные, почти немыслимые. Я мысленно перевёл их на цены моего прошлого мира, и выходило сильно больше миллиона. Годовое жалованье хорошего лекаря тут считали сотнями, и эту тысячу сто близнецы отрабатывали бы до глубокой старости, тем более что отработка у них была особая.

Как объяснил мне по дороге Гладышев, в остроге имелась отдельная комната, где линии в стенах были устроены наоборот: не гасили магию, а позволяли ей течь в одно русло. В этой комнате арестанты-маги заряжали казённые артефакты изо дня в день, под расписку и учёт, и каждый заряженный артефакт списывал с долга копейки. А эти двое за месяц в карцере не отработали ещё ни гроша.

— Тысяча сто по книге, — смотритель постучал пальцем по странице. — Да только книга книгой, а расходы расходами. Содержание, охрана, карцер опять же, лечение стражника, беспокойство всему острогу. Кладите тысячу четыреста, господа, и разойдёмся добрыми знакомыми.

— Тысячу сто, — ответил я. — Ровно по книге. Карцер и беспокойство, Фрол Игнатьевич, это следствия истории, в которой мы с вами сегодня уже разобрались, и счёт за них я бы на вашем месте выставлять поостерёгся. А лечение стражника вы получили даром, от профессора медицины и барона, и в любой клинике вам объяснят, сколько такое стоит.

Торговались мы долго и без всякого удовольствия. Смотритель заходил то с расходов, то с бумаг, то с намёков на долгие согласования, которые могут растянуться и на месяц. Гладышев в торге не участвовал, сидел в стороне и наблюдал за нами.

Я стоял на сумме долга, как стоят на меже, и на каждый его заход отвечал спокойным перечислением того, что уже сделано для острога сегодня. К концу второго часа мы сошлись на том, что я даю на двадцать рублей больше за неудобство, либо не даю ничего и уезжаю писать письма. Смотритель раскраснелся до свекольного оттенка, засопел, но согласился.

Я отсчитал тысячу сто двадцать рублей, получил расписку с печатью, выкупную бумагу на обоих и вольную отметку в долговой книге, которую проверил лично, до последней буквы.

Брата и сестру вывели во двор уже в сумерках. И я смог рассмотреть их только в свете фонарей. Были они на удивление похожи, и с первого взгляда становилось ясно: близнецы, редкий случай, когда они разнополые. Одинаковый разворот бровей, одинаковые серые глаза, одинаковая манера держать подбородок чуть выше, чем позволяет положение.

Девушка была сама по себе очень красивой брюнеткой, это читалось даже сейчас, сквозь месяц карцера: волосы её висели грязными прядями, лицо было серым от каменной пыли, а на скулах лежали тени. Брат выглядел не лучше, только держался на полшага впереди сестры, привычно, как держатся те, кто всю жизнь заслоняет.

Кандалы с них сняли тут же. Кузнец сбивал заклёпки, близнецы стояли молча, и только по тому, как оба одинаково растирали освобождённые запястья, было видно, что месяц в железе они запомнят надолго.

— Пригляд за ними