Друид. Вне времени - Виктор Молотов

Гладышев, когда я умолк. — Но при этом так вышло, что вы всё равно совершенно случайно приняли его договор… Голубчик, да вы же классический случай. Только не по моей части, а по части тех историй, которые наука брезгует записывать. Ну да ничего. Будем записывать вместе.

Он поднялся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, и заговорил уже другим голосом, лекционным, каким объясняет, вероятно, своим студентам устройство кровообращения.

— Начнём с теории, чтобы вы понимали, с чем живёте. Я говорил вам тогда: в этих камнях сжатая жизнь, взятая дурно. Так вот, я ошибся в одном слове. Не жизнь. Жизни, — он поднял палец. — Тварь пятьсот лет пожирала всё, что дышит, и не всякая её добыча растворялась до конца. Что-то оседало. Самое плотное, самое упрямое, то, что в человеке не переваривается. Назовите это душой, если угодно, я, как физиолог, предпочитаю говорить «слепок», но сути это не меняет. Камни, судя по всему, и есть та кладовая, где эти слепки осели. А теперь глядите, что выходит. Вы отказались от сделки целиком. Но сделка, похоже, умеет заключаться по частям. Вы взяли силу. Взяли знания. А в таких договорах, голубчик, ничего не дают просто так. Только под залог.

— Под какой залог? — уточнил я.

— Под вас, — Гладышев остановился напротив и поглядел на меня поверх очков, серьёзно и печально. — Сила и наука одного из тех, кто заперт в камнях, перекочевала к вам. А взамен вы, судя по всему, становитесь для него жильём. Квартирой, если хотите. И пока он тихий квартирант, шепчет да подсказывает. Но всякий квартирант, попомните моё слово, рано или поздно начинает считать квартиру своей. Вот этого допустить нельзя. Никак нельзя.

В кабинете стало очень тихо. Ситуация оборачивалась крайне плохо Получается, что человек, что сидит во мне…

Проклятье, да о чём я думаю? Начнём с того, что во мне в принципе сидит человек! Чья-то душа! И эта душа хочет от меня чего-то. Вот только ответа на главный вопрос у меня пока что нет.

Чего она хочет?

— Вы сказали «одного из тех», — проговорил я. — Можно узнать, кого именно? Чья душа находится во мне?

— Вот это правильный вопрос, — Гладышев оживился и потащил к столу свой саквояж. — Врага надобно знать в лицо, тем более такого, который живёт у вас под черепом. Проведём небольшое исследование. Заранее прошу простить за балаган, метода отдаёт салонным спиритизмом, а я это племя, вы знаете, презираю. Но презирать методу и не пользоваться ею — разные вещи. Работает она исправно.

Из саквояжа на стол легли лист бумаги, карандаш и его слуховая трубка. Гладышев усадил меня, велел взять карандаш в левую руку и положить её на лист свободно, не думая о ней вовсе.

— Правила такие: я спрашиваю, вы отвечаете вслух первое, что придёт, и не следите за рукой. Рука пусть живёт своей жизнью. Начнём с простого. Чем купируется грудная жаба?

— Нитроглицерин в каплях, покой, тепло к ногам, — ответил я раньше, чем понял, что отвечаю. Слова пришли сами. Чёрт меня раздери… Я снова отвечаю как лекарь. Так, будто я всю жизнь это знаю.

— Доза? — велел ответить Гладышев.

Я назвал дозу. Назвал и похолодел, потому что цифр этих не знал и знать не мог. Карандаш в моей левой руке тем временем шевельнулся и пополз по листу сам, короткими сухими штрихами.

Гладышев спрашивал дальше, всё быстрее, вперемешку, по-русски и на латыни. Чем отличить брюшной тиф от сыпного на пятый день. Как вести роженицу при поперечном положении. Что делать, когда гнойник подошёл к печени.

Я отвечал. Часть вопросов оставалась мне непонятной даже после того, как на них отвечал мой собственный рот. Рука между тем всё писала, строку за строкой, и почерк на листе был не мой. Убористый, старомодный, с ятями и глубокими нажимами, с длинными хвостами у согласных. Я пишу правой, размашисто и разборчиво. Левой же не пишу вовсе!

— Довольно, — Гладышев накрыл мою руку своей, и карандаш остановился. Профессор развернул лист к лампе и стал читать, шевеля губами. Чем дальше он читал, тем медленнее шевелились его губы, а потом остановились совсем.

— Что там?

— Ответы, — глухо сказал он. — Все верные. Есть такие, каких я сам не знал, и, сдаётся мне, не знает никто из ныне практикующих. Вот это, про печёночный гнойник, я слышал единственный раз в жизни, тридцать с лишним лет назад, на показательной операции в столице. Тогда был мальчишкой-ассистентом и стоял в третьем ряду, — он опустил лист и посмотрел на меня. И лицо у Гладышева было совсем нехорошее, серое. — А оперировал тогда Вельский.

Фамилия ничего мне не сказала, и Гладышев это понял.

— Игнатий Карлович Вельский, — произнёс он. И, как бы странно это ни звучало, в этот момент я понял, что фамилия этого человека служит для меня диагнозом. — В мои студенческие годы это имя знала вся медицинская Россия. Гений, господин Дубровский. Без оговорок, серьёзно! Самый настоящий знаток своего дела.

— Так чем же он так прославился?

— Он оперировал то, что никто не брался резать. Поднимал тех, кого отпевали, и половина того, чем мы лечим по сей день, вышла из его рук. А потом вскрылось, чем он за это платил…

Гладышев замолчал. Тема ему эта была явно неприятна.

— Если вы не готовы обсуждать этот вопрос, господин Гла…

— Нет! — воскликнул он. — Готов. Просто… Мне, как лекарю, это неприятно. И это абсолютно нормально, Всеволод Сергеевич. Так вот… Он свои знания получил благодаря опытам, голубчик. На арестантах, на безнадёжных, на тех, кого не хватятся. Он резал живых людей ради знания. И всё это записывал, чтобы потом полученное перевести в науку. Когда всё раскрылось, был скандал на всю Империю. Не схватили его жандармы, суд был устроен заочный. Без присутствия самого Вельского.

— А самого его так и не взяли? — поинтересовался я.

— Нет. Вельский исчез. Лет тридцать тому, и ходил слух, что видели его в последний раз где-то в наших краях, в Поволжье. Он, изволите видеть, под конец бредил вечной жизнью. Искал способ не умирать. Всё искал, где эта сила водится.

Вот оно как. Видимо, вышел на след организации, с которой я борюсь. Но попал в лапы совершенно другого существа.

— И нашёл себе вечную жизнь, — заключил я. — Нашёл тварь, которая этой силой была. А тварь нашла его.

— Похоже на то, — Гладышев тяжело опустился в кресло. — Искал бессмертия и получил его, только не с того конца. Тридцать лет в камне среди прочих таких же, как