Друид. Вне времени - Виктор Молотов

— Понимаю, понимаю, — закивал Гладышев. — В письме вы ведь о том же самом и писали. Так я поспрашивал у знакомых, как вы и просили. Несколько готовы пойти помощниками: сиделки опытные есть, фельдшер отставной, банщик лечебный с двадцатилетним стажем. Человек пять я сумел уговорить. Ещё трое, думаю, ответят после праздников.

Я пару недель назад отправлял Гладышеву письмо с просьбой помочь в поиске персонала. Он согласился, но не за деньги, а за услугу. И я принял его условия.

— Пять человек — это уже хлеб, — искренне сказал я. — Жалованье положу выше городского, жильё дам при санатории, отдельный флигель для персонала у меня в том же плане стоит. Люди, которым хорошо живётся, работают на совесть.

— Вот с такими условиями они у вас и корни пустят, — одобрил профессор. — А лекарскую часть кто у вас ведёт? Неужто вы сами?

— Елизавета Павловна, наша целительница, и её отец, Павел Демьянович, лекарь с большим стажем. На них сейчас всё и держится, оттого мне и нужны люди: двоих на пять корпусов не растянешь, как ни крути.

— С Елизаветой Павловной вы меня познакомьте непременно, — оживился Гладышев. — Целительница, о которой даже в Саратове говорят с уважением — это, знаете ли, редкость. У нас многие женским рукам доверять не спешат, и зря, скажу я вам.

— Конечно, за праздничным ужином и встретитесь. А завтра уже сможете начать говорить о делах. Если не боитесь, что боги покарают.

— Боги благие дела и в праздники одобряют, — чуть улыбнулся Гладышев. — Так, на чем я остановился? А, точно. Вот с лекарями туговато, сами знаете. Не смог найти. Готовый лекарь при месте сидит крепко, с места его не сорвёшь. Вам бы в академию какую обратиться, за молодыми. Только это надо было делать по весне, когда выпуск. А сейчас осень, только начало набора, все разобраны.

Он умолк и задумался на пару секунд, глядя куда-то вверх.

— Хотя… — протянул Гладышев и медленно повернулся ко мне. — Есть у меня один вариант. Но он вам точно не понравится, господин Дубровский.

Глава 12

Смотря на высокие мрачные стены, я во всей красе осознал, что именно Гладышев имел в виду под фразой «он вам точно не понравится». Потому что обитель встретила нас глухим камнем без единого окна на нижних ярусах, воротами из морёного дуба в железных полосах и сторожевыми башнями по углам. Строили её явно с оглядкой на средневековые крепости. Только вместо знамён над башнями торчали гладкие медные шпили, и воздух вокруг них едва заметно дрожал, как над раскалённой печью. Даже голые осенние поля вокруг лежали как-то особенно тихо, будто и им рядом с этими стенами полагалось молчать. Ехали мы сюда почти день, и всю дорогу навстречу нам не попалось ни одной живой души, если не считать казённого обоза с капустой.

— Уверены, что они нас примут в праздники? — уточнил я.

Несмотря на то, что по пути мы обговорили все моменты от и до, чем ближе мы подъезжали к обители, тем больше у меня зарождалось сомнений и вопросов.

— В праздники они нас не только примут, но и скидку сделают, — Гладышев поднял вверх указательный палец.

Палец при этом заметно дрожал, и я ещё раз отметил про себя, что надо поскорее познакомить профессора с нашими «фирменными» купелями. Обещанного отдыха старик так и не получил, и виноват в этом был исключительно его собственный характер.

После того, как он озвучил свою идею и я согласился, мы утвердили схему перестройки санатория и отправились на праздничный ужин. А на следующее же утро двинулись в путь.

Я предлагал Гладышеву остаться хотя бы на день, отдохнуть, поправить здоровье. Но профессор отказался наотрез, даже дослушивать не стал. Сказал, что сначала дело, а потом уже отдых, и аргументировал это тем, что у него огромные планы на праздники, и начинать их с отлёживания он не собирается. Я его прекрасно понимал, потому что сам был в точности таким же человеком.

К слову, праздничный стол накануне удался на славу: Степан превзошёл себя, тотемы у крыльца получили свои плошки, а за столом собрались все, кто остался в поместье на праздники. Гладышев за этим ужином познакомился с Лизой лично, и целительница очаровала старика с первых же минут. Он вызнал у неё всё про купели, про травяную лабораторию, про то, как она выхаживала самых тяжёлых, слушал, подавшись вперёд и позабыв про жаркое, а потом весь вечер осыпал её комплиментами, да такими витиеватыми, каких я от сухого учёного и не ждал. Дошло до того, что свою поясницу он пообещал доверить «только этим золотым рукам и никаким иным», на что Лиза рассмеялась и назначила ему первую купель сразу по возвращении. Признаюсь, я даже немного приревновал, хотя ревновать к семидесятилетнему профессору было по меньшей мере глупо.

Увидев всё это, Ярина насупилась ещё сильнее. Она сидела на дальнем краю стола, к разговорам почти не присоединялась и ушла первой, не дождавшись чая. Последнее время она вообще редко уходила со своих земель, хотя я не раз приглашал её в дом. А теперь мне и вовсе начало казаться, что и зимовать она будет там, у себя, вместе со своими фамильярами. И надо с этим как-то разбираться.

Гладышев тем временем подошёл к воротам и постучал тяжёлым дверным кольцом. Звук вышел гулкий, и где-то за створкой ему ответили шаги. Открылась узкая калитка в воротах, и к нам вышли двое стражников в серых мундирах. Первый, постарше, встал напротив нас, второй пристроился сбоку с раскрытым журналом и походной чернильницей на ремне.

— Кто такие будете? — спросил первый.

Мы представились по всей форме, с титулами и званиями. Второй стражник всё это время записывал в журнал, скрипя пером, и по его скучающему лицу было понятно, что гостей тут видят нечасто, а интересных гостей не видят вовсе.

— По чью душу? — задал первый следующий вопрос.

— Брат и сестра Бельмонтовы, — сразу ответил Гладышев.

Перо второго стражника замерло на половине строки. Глаза его наконец сделались из безучастных заинтересованными, и он поднял их от журнала, разглядывая нас уже по-настоящему.

— Какой вам к ним интерес? — спросил уже второй.

— Долг их выкупить хочу, — ответил я сразу, поскольку именно об этом мы с Гладышевым и договаривались.

Первый стражник помотал головой, и в этом жесте читалось скорее сочувствие, чем запрет.

— К распорядителю я вас пущу, не пустить не имею права. Но он вам их