Дом на перекрёстке Времён. Мастер - Ирина Ульяненко

— Пока нет, — ответил Валье.

Сначала он говорил медленно, будто подбирал слова для человека, который всё равно не сможет понять.

Потом почти перестал замечать чашки, камин, меня напротив.

— Это был тысяча девятьсот тринадцатый год. Когда я впервые оказался там.

Семнадцать лет наконец получили начало и конец.

Тысяча девятьсот тринадцатый.

Тысяча девятьсот тридцатый.

— Я пытался вернуться, — продолжал он. — Не сразу понял, что произошло. Потом долго думал, что достаточно повторить всё в точности. Лечь так же. В тот же час. Не зажигать свет.

Я вспомнила, как сама когда-то старательно устраивалась на диване, надеясь заказать нужный сон.

— Иногда мне снился этот дом. Однажды я даже увидел человека, которого знал. Но он прошёл мимо. Словно меня не было.

У меня похолодели пальцы.

— Со мной такое случилось в первый раз.

Валье поднял голову.

— Вы тоже не могли заговорить с ними?

— Могла говорить. Они меня не слышали.

Он подался вперёд.

— Значит, я не выдумал.

— Я не знаю, что это было. Но помню совершенно ясно.

Он помолчал, потом снова посмотрел на фотографии.

Веру он встретил, когда пришёл в переплётную мастерскую с книгой. Она помогала там отцу. Спросила, почему незнакомец так одет. Он ответил что-то резкое, о чём потом долго жалел.

В следующий раз принёс ей яблоки.

— Решили извиниться?

— Решил снова принести книгу. Но она и в первый раз не нуждалась в переплёте.

Я улыбнулась.

Потом родилась Лена.

Он рассказывал, как она научилась ходить, цепляясь за край его жилета. Как однажды намазала вареньем страницы, потому что хотела оставить себе самые хорошие картинки, а вырывать ей запретили. Как в десять лет отказалась от короткого имени и потребовала, чтобы отец называл её Еленой.

— Продержалась до обеда, — сказал он. — Потом сама забыла.

Он говорил о ней охотно. Слишком охотно для человека, которому давно не с кем было произнести эти подробности вслух.

Я слушала.

Лишь когда он замолчал, спросила:

— Вера знала, откуда вы?

— Да.

— С самого начала?

— Нет. И это было ошибкой.

Он провёл ладонью по лицу.

— В тридцатом году я снова оказался возле дивана. Хотел только посидеть немного. Вспомнить. Я уже не думал, что получится.

— А когда проснулись…

— Было лето. Шесть дней после моего исчезновения. Люди искали меня. Кто-то плакал от радости. Все говорили, как хорошо, что я дома.

Он отвёл глаза к окну.

Я не стала спрашивать, что чувствовал он сам.

— В ваших записях есть слова о Лене, — сказала я немного позже. — Вы слышали, как она звала Леона.

Валье сразу повернулся ко мне.

— Он её видел?

— Пока нет.

— Но увидит?

— Я не могу этого обещать.

Он опустил взгляд.

Мне хотелось добавить что-нибудь обнадёживающее. Вместо этого я достала карандаш.

— Расскажите, что вы слышали. Всё, что помните.

Он закрыл глаза.

— Скрипела дверь. У нас она скрипит после дождя. Вера каждый раз просит меня починить, а я смазываю петли, и через неделю всё начинается снова.

— Это было у вас дома?

— Мне так показалось. Потом Лена сказала: «Леон, подождите». И ещё: «Мама сейчас принесёт».

— Что принесёт?

— Не знаю.

— Вы видели дочь?

— Только на мгновение. Она стояла у окна. Уже без кос.

Я посмотрела на фотографию.

— Старше, чем здесь?

— Возможно. Волосы были короче. Но ведь их могли просто обрезать.

Он говорил с внезапной настойчивостью.

Я кивнула.

— Могли.

Мы оба понимали, почему ему было так важно это уточнить.

Я записала адрес: Мельничная улица, дом семь. Зелёная веранда, калитка открывается туго, вход со двора.

— Отсюда можно дойти пешком, — сказал Валье. — Около получаса.

Потом он поднялся и достал из ящика лист бумаги.

— Вы можете передать письмо? Если встретите их.

— Могу.

Он писал долго, иногда останавливаясь. Я отвернулась к камину, чтобы не смотреть через плечо.

Когда письмо было закончено, Валье сложил его, но не заклеил.

— Здесь нет ничего, что вам нельзя знать.

— Всё равно это ваше письмо.

Он на секунду задержал руку на конверте.

— Скажите ей, что я не ушёл по своей воле.

— Скажу.

— И Лене тоже.

В этот момент я услышала Сергея.

Он звал негромко, но настойчиво.

Валье тоже поднял голову — заметил, что я прислушиваюсь.

— Вам пора?

— Да.

Я убрала письмо в папку.

Он встал, словно собирался проводить меня до обычной входной двери.

— Екатерина…

Я остановилась.

— Если вы их найдёте, сначала спросите, какой у них год.

Дома Леон прочёл мои записи стоя.

Адель разогрела мне обед. Сергей молча сел рядом, пока я ела, и только потом спросил, удалось ли поговорить.

Я рассказала всё.

Когда дошла до коротких волос Лены, Леон потёр лоб.

— Значит, мы можем попасть позже.

— Можем попасть куда угодно, — ответила я. — Или вообще никуда.

Он кивнул.

Потом взял копию фотографии тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года, где стоял рядом с Валье.

— Эту я возьму с собой.

Вечером он поговорил с Асей. На следующий день приехал снова.

Мы устроились на диване вдвоём. Сергей остался в кресле у двери, Адель — рядом с ним, с книгой на коленях.

Я долго слышала, как она переворачивает страницы.

Потом звук изменился.

Бумага больше не шелестела.

Под чьими-то шагами скрипел деревянный пол.

Я открыла глаза.

Леон уже стоял рядом с диваном.

В дверях была молодая женщина с коротко остриженными волосами. В руке она держала подсвечник.

Я узнала её глаза.

Она посмотрела на Леона, затем на меня.

— Вы от отца?

Я села, прижимая папку к груди.

— Елена?

Женщина побледнела.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Какой сейчас год? — спросила я.

Она ответила не сразу.

— Тысяча девятьсот тридцать восьмой.

Леон медленно повернулся ко мне.

Восемь лет.

Ей пришлось ждать восемь лет.

Лена первой отвела взгляд.

— Если вы пришли сказать, что он умер, говорите сразу.

Она держала подсвечник обеими руками. Пламя дрожало, хотя сквозняка я не чувствовала.

— Нет, — ответила я. — Я видела его живым.

— Когда?

Я замялась.

— Для меня это было вчера. Для него — октябрь тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Подсвечник наклонился. Леон шагнул вперёд и осторожно подхватил его за основание.

— Давайте поставим.

Лена позволила забрать свечу, но сама осталась стоять.

— Он седой?

— У висков. И немного сутулится, когда устал.

— Это ещё до того началось.

Она произнесла это почти сердито, словно защищала отца от чужого небрежного описания.

Я достала копию фотографии, на которой ей было одиннадцать.

Лена посмотрела.

Потом взяла снимок так быстро, что задела ногтем мою руку.

— Откуда?

— Из его сюртука. Внутренний карман был зашит. Это копия.

Она прижала