Дом на перекрёстке Времён. Мастер - Ирина Ульяненко

class="p1">О четырёх ночах, которые она ждала его, пока он строил диван в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году.

И о том, что эти четыре ночи могли стать восемью годами.

Вера позвала меня, когда письмо было готово.

— Здесь всё написано. Пожалуйста, отдайте ему, когда он будет один.

Я убрала конверт в папку.

Лена протянула свой следом.

Он был толще материнского.

— Я рассказала, чем занимаюсь. И про учёбу. Он ведь ничего не знает.

— Отдам.

— И вот это.

Она вложила между страницами маленькую карточку — недавнюю фотографию, где стояла в пальто, держа под мышкой несколько книг.

— Чтобы не искал девочку с косами.

В этот момент я услышала голос Сергея. Казалось, он зовёт из соседней комнаты.

Я подняла голову.

Леон тоже услышал.

— Нам пора, — сказала я.

Лена шагнула к нам, но остановилась.

— А вы вернётесь?

— Мы попробуем.

Вера подошла проводить нас.

У самого дивана она коснулась моего рукава.

— Екатерина… Если он после письма не захочет меня видеть, я пойму.

Я посмотрела на неё.

Она с трудом договорила:

— Только попросите его всё равно встретиться с дочерью.

Дом встретил нас электрическим светом и запахом ужина.

Адель сразу встала с кресла.

Сергей посмотрел на наши лица.

— Нашли?

— Нашли, — ответила я.

Он выдохнул.

Но я ещё не успела раздеться, а уже снова достала папку.

Два письма лежали рядом.

Одно — от дочери, которая выросла без отца.

Другое — от женщины, которая дождалась известия о муже спустя четыре года после того, как вышла замуж снова.

Я осторожно положила их на стол.

Нам удалось найти Веру и Лену.

Теперь предстояло вернуться к Андре.

Глава 30. Комната над мастерской

Я положила письма в верхний ящик стола и всю ночь думала о том, как достану их перед Андре.

Нельзя было начать с Лены, дать ему обрадоваться, а потом сообщить о Вере. Нельзя было пересказывать чужое письмо прежде, чем он сам его прочтёт.

Утром я сказала Сергею:

— Не знаю, как ему это отдать.

Он отложил нож, которым намазывал масло на хлеб.

— В руки, Катюш. А потом побыть рядом, если попросит.

Мы с Леоном попали в ноябрь того же 1864 года.

За окнами дома Валье лежал первый снег. Его было совсем немного — на голой земле, вдоль дорожек, на спинке садовой скамьи. В комнате горел камин, а на столе стояла тарелка с разрезанным яблоком.

Андре вошёл быстро.

Увидел нас и остановился у двери.

— Нашли?

— Да.

Он взялся за спинку стула.

— Обеих?

— Обеих. Они живы.

Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом выдохнул, опустил голову и тихо засмеялся — от облегчения, от невозможности сразу поверить.

Я достала папку.

— Только там прошло больше времени, чем мы рассчитывали.

Он поднял глаза.

— Сколько?

— Восемь лет. Мы встретили их в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

Его пальцы сжались на спинке стула.

Я положила на стол два конверта.

— Вера просила, чтобы вы прочитали её письмо наедине.

Он посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось отвернуться.

Но я выдержала взгляд.

— Мы будем рядом, — сказала я. — В соседней комнате.

Леон стоял у окна, засунув руки в карманы.

Я села на край кресла. Потом встала. Поправила складку на занавеске и снова села.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Через некоторое время Леон тихо сказал:

— Давай выйдем в коридор. Ты на эту дверь смотришь так, будто сейчас прожжёшь.

В коридоре нас встретила пожилая женщина с корзиной белья. Она узнала меня, спросила, не нужно ли принести чаю.

— Немного позже, спасибо.

Женщина посмотрела на закрытую дверь.

— Он сегодня с утра повеселел. Сказал, что, кажется, кто-то придёт.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком.

Леон взял у неё корзину и донёс до лестницы.

Мы ждали ещё долго.

Когда дверь наконец открылась, Андре держал в руках фотографию дочери.

— Ей девятнадцать.

Это прозвучало не как вопрос.

— Да.

Он кивнул.

— Я всё смотрю на её руки. На детских фотографиях она ещё не знала, куда их деть. То прятала за спину, то хваталась за платье.

Он перевернул карточку, прочитал что-то на обороте.

— А здесь держит книги.

Я не знала, что ответить.

Андре отошёл в сторону, пропуская нас в комнату.

Письмо Веры лежало на столе. Рядом — раскрытый конверт Лены.

Чай, который всё-таки принесли, давно остыл.

— Михаила я знаю, — сказал он.

Леон медленно сел.

— Он работал с отцом Веры?

— Да. Хорошо работал.

Андре взял чашку, но пить не стал.

— Я сам просил его заглядывать, когда уезжал по делам. Проверить печь, помочь с тяжёлым. У него руки… — Он посмотрел на Леона. — Примерно как у вас. За что ни возьмётся, получается.

Он поставил чашку.

Несколько капель выплеснулось на блюдце.

— Вот ведь какая нелепость. Я сейчас пытаюсь вспомнить в нём что-нибудь плохое.

Я опустила глаза.

— И не могу, — добавил Андре.

Он не сердился на нас.

От этого было почему-то ещё тяжелее.

Спрашивал, как выглядела Вера. Не похудела ли. Носит ли очки. Каким голосом говорила о нём.

Я отвечала, стараясь вспоминать точно.

— Она плакала?

— Да.

Он кивнул и долго смотрел на свои руки.

Потом спросил:

— А когда вы пришли, она была рада?

— Очень.

— Я понимаю, что это ничего не меняет.

Он произнёс это слишком быстро, будто боялся, что мы начнём ему объяснять.

Никто не стал.

За окном женщина стряхивала снег со ступенек. Скребла щёткой, время от времени останавливалась, чтобы распрямить спину.

Андре следил за ней.

— Я успел прожить там семнадцать лет, — сказал он наконец. — Женился, растил дочь. Здесь меня не было шесть дней. Люди, которые меня ждали, даже не успели понять, насколько я от них отдалился.

Он провёл ладонью по лицу.

— А теперь наоборот. Только я почему-то думал, что со мной так не случится.

Леон подвинул ему тарелку с яблоком.

Андре машинально взял дольку. Подержал, положил обратно.

— Я не готов сейчас видеть Веру.

— Хорошо, — сказала я.

Он посмотрел на меня с неожиданным испугом.

— Но это не значит…

— Я поняла.

Он снова взял фотографию.

— Лену хочу увидеть.

Письмо дочери он перечитал при нас.

Иногда останавливался и улыбался. Один раз покачал головой.

— Она пишет, что больше не боится темноты. Надеюсь, это правда. В детстве могла пройти ночью через весь дом, лишь бы не спать без света. А потом уверяла, что просто проверяла, закрыта ли дверь.

Он погладил край бумаги.

— Здесь целая жизнь. Восемь лет уместились на четырёх страницах, потому что она торопилась отдать