Империя Лотоса - Таша Сури

Они тоже поклонились.

Из толпы вышел Верховный Жрец. Хемант был главой жреческого сословия, служившего матерям пламени, а значит, и ей. По своему положению и статусу он должен был быть ее духовным советником.

Но он также был человеком, который сделал Чандру тем, кем она стала. Он также был человеком, который сжигал женщин. Человеком, который почти сжег ее.

— Императрица, — сказал Хемант. Она не могла прочитать его выражение лица. Но она насчитала новые морщины горя и напряжения вокруг его рта. Заметила красноту его глаз. По крайней мере, он страдал, и это ее радовало. — Душа принца Адитьи ждет наших молитв.

Вдали, через высокие окна и из отдаленных коридоров, она слышала плач и пение. Молитвы и музыку, и биение траурных барабанов. Была бы траурная церемония столь помпезной, если бы империя не была охвачена гнильем, если бы не начали распространяться слухи о том, что якши восстали и снова ходят по земле? Людям нужно было во что-то верить.

— Высокий жрец, — сказала она достаточно громко, чтобы ее услышали ожидавшие мужчины. Ее голос был чист, как колокольчик. — Покажите нам, как почитать его.

Похороны Чандры были не такими. Они были быстрыми и скромными. Недостойными. Никто не захотел сжечь его тело, пока она была больна, и к тому времени, когда она оправилась от раны, его тело уже сгнило. Даже цветы и духи, положенные на погребальный костер, и розовое масло, которое священники выливали на его останки из маленьких серебряных филигранных кувшинов, не могли перебить запах. Поэтому жители Харсингхара не могли публично выразить свою скорбь, рыдать или ликовать. Вместо этого были только члены ее совета, священники и сама Малини. И труп, конечно, завернутый в белую ткань, чтобы скрыть его разложение.

Но на похоронах Адитьи были рыдания и плач. Жители Харсингхара оставили у стен махала связки цветов. А погребальный костер Адитьи, на котором не было тела для сожжения, был завален гирляндами. Розовые, красные; богатые, обильные золотые бархатцы; нежные белые цветы игольчатого цвета.

Она опустилась на колени, простершись перед безтелесным костром. Все люди вокруг нее последовали ее примеру, и их молитвы были как шум волн, как бушующий шторм в ее ушах. Их скорбь была настолько показной, что больше походила на празднование: празднование смерти, жертвы, веры матерей.

Адитьи. Не таким, каким она его знала — не своим братом со всеми его раздражающими недостатками, нежными глазами и непреклонной моралью, — а бессмертным существом, которым он стал. Не матерью пламени, а сыном матери пламени, умирающим за империю Малини, за трон Малини, за судьбу Малини.

Она не могла жаловаться, не так ли? К тому времени, когда она выбралась из постели, его история слилась с ее собственной, питала ее силу, даже когда болезнь должна была лишить ее власти. Так что она осталась императрицей, вновь коронованной в пламени его смерти.

Она закрыла глаза, когда Хемант произнес его имя.

Принц Адитья.

Она не могла вспомнить последнее, что сказала ему. Она искала в памяти, мучила ее. Но чем больше она думала об этом, тем меньше могла вспомнить: воспоминания корчились и изгибались, ускользая от нее. Ее разум наказывал ее или проявлял сострадание.

Малини открыла глаза и моргнула, когда лицо Адитьи заплясало перед ее затуманенным взором.

Хемант замолчал. Он шагнул вперед и с почтением зажег погребальный костер.

Когда пламя вспыхнуло и поднялось, вместе с ним поднялся звук молитв.

Масло жасмина было ошибкой. Теперь она это поняла. Она не чувствовала ничего, кроме запаха цветов: гниющих цветов, горящих цветов, цветов, превращающихся в дым, и цветов на ее собственной коже, и отсутствие горящей плоти было почти страшнее, чем ее присутствие.

Ее желудок скрутило. Она едва не зашаталась на месте, едва не поскользнулась, как будто все ее кости расплавились, и она превратилась в безжизненную плоть. Она почувствовала, как это может произойти, как тошнота, головокружение, и каким-то образом сдержала это.

Может быть, она сдавала позиции. Теряла контроль над собой, над авторитетом; может быть, она распадалась на части.

Она наклонилась вперед. Слеза скатилась по щеке. Ничего страшного. Немного горя. Достаточное количество горя. Скорбь, подобная поклонению. Это можно было позволить. Это могло — возможно — быть необходимостью.

После окончания молитвы она почувствовала руку Латы на одном плече и руку Разии на другом. Они подняли ее. Она встала на ноги и двинулась, толпа двигалась вместе с ней.

Она прошла из двора на веранду, выходящую на город. Небо над ней было болезненно голубым, и ее юбка начала развеваться, подхваченная сладким ветерком.

Она посмотрела на город. На его жителей, которых было так много, что она не могла различить отдельных лиц, только движение и колебание тел, все бледно одетых, ликующих, скорбящих и радостных в своем горе под восходящим солнцем.

Императрица Малини. Мать Малини. Императрица, императрица, императрица.

Она почувствовала, как вокруг нее оседает история, написанная дымом и смертью.

А ее ребра все еще горели, горели и горели.

РАО

— Конечно, будет война.

Хлопок фляжки. Наливают спиртное. Запах был резким — железным, настолько похожим на запах крови, что Рао мог только отвернуться и уставиться на одну из ламп на стене. Пламя в ней мерцало оранжево-желтым.

Пламя может гореть синим, если оно достаточно горячее. Рао теперь знал это.

Он молчал, пока не пробормотал другой голос, а затем еще один. Война, да. Будет война. Ахирани послали убийцу, чтобы убить святую императрицу Париджатдвипы. Должно быть возмездие. Нет, справедливость. Ахирани еще раз узнают силу Париджатдвипы.

Убийца. Это слово странно звенело в голове Рао.

Прия спасла их всех на реке Вери. Она сражалась за них, чуть не погибнув за них. Он сам вытащил ее из реки, покрытую цветами. Без нее императрица не заняла бы трон.

Но нельзя было отрицать, что в конце концов она ударила Малини ножом.

-... непроходимые границы, — бормотал другой мужчина. Рао повернул голову в сторону голоса. Один из Сругани. Рао не узнал его и не был заинтересован в этом, но он безразлично заметил пот на лбу мужчины и напряжение в его челюсти, просто чтобы занять себя чем-нибудь, кроме мыслей о пламени, пламени и пламени. Мы послали воинов в Ахиранию, но деревья пожрали их. Как зубы в пасти зверя. Вы не поверите мне, братья мои, но если бы мне пришлось выбирать между челюстями тигра и лесом Ахирании... Он покачал головой. Я бы выбрал тигра, — тяжело сказал он.

— Я верю, — подумал Рао. Он