Империя Лотоса - Таша Сури

Он ничего не сказал. Высокородные вокруг него нервно перемещались на подушках. Раздался звон, когда открыли и раздали еще выпивки.

Траур означал отказ от выпивки, азартных игр и секса до окончания ритуала скорби. Императрица и ее двор верных женщин все еще молились у дымящегося пепла цветов. Он не пошел на похороны — он скорее вырезал бы себе глаза, чем смотрел на пустой костер, горящий во имя Адитьи, — но он слышал цветистые описания благородного горя Малини, когда она стояла на коленях у цветов, и ее серое лицо, и ее белые траурные одежды, выбеленные, как кости, тронутые солнцем. Идеальная скорбящая. Ее приходилось уговаривать даже есть.

И все же здесь, в темной комнате с закрытыми ставнями, задернутыми занавесками и горящими свечами, сидели ее мужчины, пили лучшие напитки Париджата и ели досыта, размышляя о ждущей их гибели.

— Жрецы утверждают, что якши вернутся, — сказал молодой париджатский аристократ. Его голос слегка дрожал.

В комнате прошел ропот. Один человек рассмеялся.

— Это невозможно, — сказал он.

— Если жрецы так говорят, значит, так и есть, — ответил другой. В комнате раздались возмущенные возгласы.

— Якши возвращаются, — подумал Рао. Он видел отрубленную руку якши, реликвию Эпохи Цветов, расцветшую новой жизнью.

Он видел видение от безымянного бога в луже воды. Пришествие. Неизбежное пришествие.

Он видел глаза Адитьи, когда Рао показал ему отрубленную руку. Он видел момент, когда Адитья сделал свой выбор: когда Адитья решил, что безымянный имеет для него предназначение, что пришло время сжечь...

Рао резко встал, опрокинув при этом чашу с вином. Человек рядом с ним выругался, когда вино разлилось по его коленям.

— Прошу прощения, — коротко сказал Рао. Человек открыл рот, чтобы что-то сказать, но, встретив взгляд Рао, резко закрыл его.

Рао повернулся и вышел из комнаты. Никто не сделал попытки остановить его.

В течение нескольких дней Рао был одержим смутным, но неотложным желанием исчезнуть в анонимности дома удовольствий и утопиться в бочке дешевого вина в окружении незнакомцев, но время, проведенное в обществе своих сородичей, ясно показало ему, что он не годен для компании.

Ничего страшного. Он будет один. Он подкупил одного из стражников, чтобы тот дал ему выпить, и пошел дальше.

Там было несколько низких комнат с видом на сад с лотосовыми прудами. Он взобрался в самую нижнюю из них, подтянувшись одной рукой, а другой держа три фляжки арак — самого ненавистного ему напитка. Как только его ноги коснулись твердой крыши, он открыл фляжку и приставил ее к губам. Горький, жгучий алкоголь обжег ему нёбо. Он быстро проглотил, позволяя огню пройти сквозь него.

Он хотел пить, пока не перестанет чувствовать свою кожу, пока не станет пустым, гудящим, тошным человеческим остовом, из которого выкачали всю печаль.

Еще глоток. И еще два, и три. Он откинулся на локти и уставился на Харсингхар.

Отсюда город выглядел как ночное небо, распростертое над землей, темное и бесформенное, испещренное кое-где пятнами света. Он выглядел почти мирным.

Отсюда он не мог видеть скорбящих, которые все еще плакали и молились за стенами махала. Он их и слышать не мог. Было облегчением слышать только ветер — чувствовать только алкоголь и колючий холод ночного ветерка на лице, поднятом к небу.

Но, ах. Если бы он еще мог чувствовать свое лицо, ну... тогда ему нужно было бы выпить еще.

Поэтому он пил дальше, пока даже тьма не смягчилась. Когда он услышал стук и почувствовал, как камень резко ударил его по ноге, он удивленно выругался, и фляжка выскользнула из его одурманенной алкоголем руки. Она покатилась, пролив весь оставшийся в ней арак, которого было не много.

— Рао? — раздался голос. — Это я.

— Лата? — Он сел.

— Зачем ты это бросила? Поднимайся. —

— Я не могу к тебе забраться, — ответила она тихим голосом в темноте, тихим и далеким. — Я уже пробовала. Ты не слышал?

— Нет, — сказал он. Словно невнятно. — Но я много выпил. Я бы спустился к тебе, но, наверное, сломал бы шею.

Ему не нужно было слышать ее, чтобы понять, что она вздыхает и качает головой, что ее лоб немного сморщился, как всегда, когда она погружалась в раздумья или была сильно расстроена.

— Я не видела тебя на похоронах, — сказала она.

Грусть пронзила его грудь. Похороны. Похороны.

— Малини заметила? — спросил Рао.

— Нет. Императрица была… рассеяна.

Он слышал тревогу в голосе Латы. Малини ничего не упускала. Но смерть Адитьи и поступки старейшины Прии изменили ее. — Она ранена, — сказала ему однажды Лата. — Не только телом. Глубоко внутри, там, где врачи не могут ее вылечить.

Рао понимал. Он знал, каково это.

— Хорошо, — сказал он. Он подумал о том, чтобы открыть следующий флягу, но что-то похожее на панику пронзило его. Руки задрожали. — Я должен был прийти, — сказал он. — Но я... Лата. Я не должен был видеть, как горит Адитья. Я уже...

— Рао, — сказала она. Голос ее был сдавлен. — Я знаю.

Вдруг он устал не видеть ее лица, быть в одиночестве на этой крыше с отвратительным напитком, который он даже не любил. Он сполз к краю и прыгнул вниз. Он кувыркнулся, ударившись локтями о камень, лицом прижавшись к земле. Он смотрел, как Лата спешит к нему, ее сари-юбка синей тенью на траве. Она схватила его за плечо.

— Вставай, — сказала она. — Что ты пил?

— Арак, — ответил он.

Еще один вздох. — Ты можешь встать сам или мне нужно позвать охранников?

Он настаивал, что может встать, и им вдвоем удалось поднять его на ноги. Он немного опирался на ее плечо, и они вдвоем спотыкаясь прошли через лотосовый сад в коридоры махала.

— Ты слишком тяжелый для этого, — сказала она через несколько минут. — Лучше опирайся на стену.

— Надо было бросить меня в пруд, — пробормотал он, отпустив ее и ухватившись за подсвечник. — Это бы меня разбудило.

— Или утопило.

— Это было бы не так уж плохо, — подумал он. Но, слава безымянному, он не сказал этого вслух.

Обычно двери, ведущие из коридоров махала, были занавешены широкими шелковыми занавесями павлиньего зеленого и блестящего Синего цветов, прошитыми драгоценными камнями и серебряными нитями. Его ошеломленным глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что все занавеси были заменены на простые белые полотна, которые висели тяжело, слишком толстые, чтобы развеваться от легкого ночного ветерка. Он схватил одну занавесь в руки. Почувствовал ее вес.

— Как ты думаешь, — услышал он свой голос, словно издалека, — кто-нибудь действительно