Падшая - Инна Владимировна Дворцова

не строила из себя умницу, не щеголяла знанием французского и латыни, глядишь, и не случилось бы... — она театрально вздохнула, приложив руку к груди в притворном сожалении, — того, что случилось. Мужчины не любят слишком образованных женщин. Это отталкивает, понимаешь?

Каждое слово било как пощёчина. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пульсирует жилка на виске. Одного я никак не понимала, как были взаимосвязаны два совершенно разные обстоятельства образования и моё, якобы, легкомысленное поведение?

— А что случилось, Камилла? — разозлилась я, не в силах больше сдерживаться. Голос сорвался, стал резким. — Не повторяй за другими откровенную ложь. Не было никакого любовника. Не было!

Последние слова я почти выкрикнула. Варвара в углу замерла как статуя, боясь пошевелиться.

— Теперь это уже не важно, Лиза, — Камилла склонила голову набок, разглядывая меня с притворным сочувствием, как разглядывают подбитую птицу перед тем, как свернуть ей шею. Солнечный луч играл в её золотистых волосах, превращая их в сияющий ореол, как у ангела. Жестокого ангела. — Важно то, что все поверили в это. И Сергей поверил — даже не стал слушать твои оправдания, сразу разорвал помолвку. И всё общество поверило — вчера на приёме у Голицыных только о тебе и говорили, представь! И даже отец...

Она сделала паузу, смакуя момент.

— Отец не поверил тебе. Твоя правда никому не интересна, Лиза. Понимаешь? Ни-ко-му. Ты теперь пятно на репутации семьи, грязное, мерзкое пятно, которое отец великодушно смыл, отправив подальше от приличного общества.

Камилла грациозно прошла по комнате, её шелковые юбки зашелестели по полу. Она остановилась у окна, провела пальцем по подоконнику, брезгливо посмотрела на пыль.

— Какая грязь. Впрочем, тебе теперь придётся привыкать к грязи, не так ли?

Потом подошла ближе, так близко, что я почувствовала запах её духов — тяжёлый, удушающий аромат туберозы. Понизила голос до шёпота, но Варвара в углу всё равно слышала:

— Отец уже подписал дарственную. Поместье в Приграничье твоё. Официально. Но... — она подняла палец с моим кольцом, и сапфир снова вспыхнул синим огнём, — есть маленькое условие. Такая крошечная деталь в договоре. Если ты не справишься с управлением, если сбежишь от трудностей или... — она снова сделала театральную паузу, глаза её блеснули, как у довольной кошки, — умрёшь там от холода, голода или ещё какой напасти, земля вернётся семье. То есть мне, как единственной достойной наследнице.

Камилла отступила на шаг, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Посмотри на себя. Ты уже похожа на призрак. Бледная, исхудавшая, с синяками под глазами. А зимы на границе, говорят, убивают и более сильных. Волки воют под окнами, снег по пояс, морозы такие, что птицы замерзают на лету. Так что... — она пожала плечами с деланным безразличием, — желаю тебе не мучиться долго.

Она звонко рассмеялась чистым, серебряным смехом, который когда-то казался мне таким милым. Смех разнёсся по пустой комнате, отражаясь от голых стен. Развернулась в вихре голубого шёлка и вышла, оставив за собой удушающий запах духов. От их приторной сладости меня физически затошнило. Пришлось схватиться за горло, сглатывая подступившую к горлу желчь.

Дверь закрылась с мягким щелчком. Я стояла, вцепившись в спинку стула так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ноги дрожали, в ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги.

Варвара, застывшая в углу с мотком верёвки в руках, словно окаменевшая от услышанного, глухо произнесла, с трудом разлепляя губы:

— Вот же гадюка подколодная. Даже яд свой не прячет. Прямо в глаза плюёт и радуется.

— Они ждут моей смерти, Варя. — Голос мой звучал отстранённо, словно со стороны. — Мачеха и Камилла хотят получить обратно землю, когда я сгину.

Но даже произнося эти страшные слова, я не могла, не хотела верить, что отец — мой родной отец! — участвует в этом заговоре. Не верила, что он всерьёз всё это затеял, что готов отправить родную дочь на верную смерть. Наверняка в этом поместье всё не так страшно, как расписывает Камилла. Не мог он, не мог отправить меня умирать. Просто хочет проучить, научить смирению. Отец строгий, но не жестокий. Не убийца же он, в конце концов!

— Перехочет ваша мачеха с сестрицей, — буркнула служанка, с такой силой затягивая узел на мешке с добытыми семенами, что веревка жалобно скрипнула. Лицо её покраснело от усилия и злости. — Не дождутся! Мы им ещё покажем, где раки зимуют. Вот увидите, барышня, мы ещё вернёмся, да не с поклоном, а с высоко поднятой головой!

— Они не могут прибрать поместье к рукам пока я жива, но зачем им нужен развалившийся дом? — Задумчиво произнесла я. — Отец не мог мне подарить его. Это поместье и так моё.

Варя помолчала, потом полезла в глубокий карман передника.

— Кстати, барышня... Я тут ещё кое-что взяла. Бабушка из своего старого ларца достала. Из того, дубового, что на чердаке стоит под замком.

Девушка вытащила из кармана небольшой, потёртый кожаный мешочек, тёмный от времени, с едва различимым тиснением в виде переплетённых ветвей. От него исходил странный, едва уловимый запах.

— Что это? — Я протянула руку, и Варвара осторожно, почти благоговейно положила мешочек мне на ладонь.

— Бабушка сказала: «Отдай барышне. Это семена из тех краёв, откуда её род по матушке пошёл. Старые семена, древние. Когда-то эти семена подарила ей покойная барыня, ваша матушка, перед самой смертью. Просила сохранить для дочери. Но бабуля так их и не посадила — не до этого было, да и боязно как-то. Непростые они». Велела посадить у порога, как приедем на новое место. Сказала, земля примет или не примет.

Я осторожно взяла мешочек. И едва выделанная временем кожа коснулась моей ладони, как по пальцам пробежало странное тепло. Не обжигающее, а живое, вибрирующее, пульсирующее.

— Знаешь, что Варя, — решительно заявила я, чувствуя, как во мне поднимается волна решимости, злости и отчаянной храбрости. Мешочек в руке словно придавал сил. — Осталось ещё одно незавершённое дело. Я даже как-то забыла об этом, совсем забыла, раздавленная свалившейся на меня бедой.

Резко развернувшись на каблуках, я бросила взгляд на жалкие крохи, которые мы украдкой собрали по всему дому. Старые платья, ржавая утварь. Объедки с барского стола.