Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

Мусаси. — Когда война закончилась, я всерьез подумывал оставить меч и стать монахом, но во время моих путешествий люди предлагали мне еду, кров и подарки просто за то, чтобы я был рядом. Мне нужно было только притворяться и никогда не выпускать свои мечи из ножен. Я предпочел комфорт честности.

— Значит, ты обманывал? — Голос Микиносукэ прорезал шум дождя, как раскат грома. Мальчик встал и пересек комнату, все еще держа вакидзаси в руке. — Все эти годы ты обманывал? — спросил он с явным презрением. — Всякий раз, когда ты тренировал меня, когда ты ругал меня или рассказывал мне одни и те же истории снова и снова, это было просто обманом?

— Я тренировал тебя, и я все еще твой учитель, — ответил Мусаси с большей силой, хотя и не достаточно большой, чтобы испугать гнев во взгляде мальчика.

— Я благодарю тебя за обучение, — сказал Микиносукэ, — но, похоже, я достаточно отплатил тебе, как твой телохранитель или как твоя марионетка. Не могу поверить, что все те разы, когда ты заставлял меня выступать перед нашими хозяевами, это было для того, чтобы скрыть твой страх. И я думал, ты просто гордишься мной, — сказал мальчик, крепче сжимая рукоять вакидзаси. — Я был таким глупцом.

— Я горжусь тобой… — начал было Мусаси.

— Прекрати нести чушь, старик! — крикнул Микиносукэ, взмахнув мечом в воздухе и заставив своего учителя жалобно взвизгнуть. — Ты просто трус.

Слезы ярости наполнили глаза мальчика. Ронин положил руку ему на запястье, прося его замолчать, но утихомирить эту бурю было невозможно. Это был второй раз, когда отец разочаровал мальчика, и Мусаси знал, что Микиносукэ больше никогда не будет доверять ему. Мальчик отвернулся, сказав свое слово, хотя ему еще многое нужно было сказать.

— Знаешь, — сказал Мусаси, — когда ты нашел меня, я уже выхватил меч, чтобы пронзить себя насквозь. Я устал жить во лжи, и это было подходящее место, чтобы покончить с этим. Потом ты напал на меня, и я отреагировал. Когда я посмотрел на тебя, я почувствовал надежду, шанс на искупление. Это был последний раз, когда я замахивался на кого-либо своим мечом.

Мусаси задохнулся при воспоминании, подумав, что тогдашний Микиносукэ был очень похож на теперешнего.

— Значит, у тебя даже не хватило смелости покончить с собой? — спросил мальчик. Мусаси ощетинился от этих слов и тона.

— Я был нужен тебе, — ответил он.

— Больше нет, — сказал Микиносукэ. — Не стесняйся вернуться к тому, чем ты занимался, когда мы познакомились, — продолжил он, кладя на пол вакидзаси.

— Микиносукэ! — в ужасе крикнула Цуки. Мусаси понял, что она все это время подслушивала.

— Не волнуйся, — сказал ей мальчик, — он этого не сделает.

Он вернулся в свой угол и опустился на пол, повернувшись спиной к своему бывшему учителю. Ронин обменялся с Мусаси сожалеющим взглядом, но, в конце концов, вернулся к наблюдению за происходящим. Киба был последним, кто проверил фехтовальщика, хотя сквозь его маску ничего не просочилось. Мусаси легко представил себе отвращение на лице синоби; в конце концов, он ненавидел себя, так почему бы не ненавидеть и другим?

Вакидзаси мирно покоился на полу, лунный свет отражался на его лезвии. Большую часть ночи Мусаси Миямото думал о том, чтобы схватить его и положить конец своим мучениям. Больше никакого притворства, никакой лжи миру. Один быстрый удар, немного боли, и весь страх исчезнет.

Но когда взошло солнце и осветило заброшенный дом, лезвие было по-прежнему чистым, и Мусаси почувствовал себя невыразимо жалким. Затем раздались звуки взрывов.

— Амэ! — крикнула Цуки, в панике садясь на кровати.

Мусаси задремал, созерцая короткий меч, но его сердцебиение участилось при звуках выстрелов.

— Они недалеко, — сказал Ронин. Он был на ногах и пытался разглядеть следы сражения, выглядывая сквозь стену.

В доме царила оживленная жизнь. Микиносукэ вскочил на ноги следующим, затем взял свой короткий меч и убрал его в ножны, даже не взглянув на своего учителя. Цуки завязала волосы и проверила натяжение тетивы своего лука. У нее оставалось четыре стрелы, самые обычные.

— Что нам делать? — спросила она Ронина.

— Звук отвлечет их, — ответил одинокий воин, глядя на Кибу.

— До поляны можно будет добраться, — сказал синоби, следуя за мыслями Ронина. — Я пойду за Самондзи.

— Возьми Мусаси с собой, — сказал Микиносукэ, поправляя два своих меча на поясе. — Подальше от сражающихся.

— Я присоединяюсь, — ответил синоби, отчего по спине мастера фехтования пробежала дрожь.

ГЛАВА 9. АМЭ СУЗУКИ

Замок Инуяма, владения Икеда, 1615 год

Облака над замком Инуяма метались влево и вправо в неровном ритме. Ее тело ощущало удары бегущих шагов Икеды Сен, на лице ее хозяйки отразились страх и напряжение. Сначала Амэ не могла понять выражение этого лица. Что могло заставить самую свирепую онна-мушу Японии выглядеть такой отчаявшейся? И почему Амэ была у нее на руках и смотрела вверх? Почему Сен бежала? И что это был за звук? Что это была за боль?

Сен посмотрела на девочку и заговорила, но ее голос не был слышен сквозь громкий звон. Это было похоже на звук тяжелого куска металла, который волочат по мраморному полу. Амэ покачала головой, но звон не прекращался. Вскоре к этому присоединилась серия хлопающих звуков, раздающихся у нее в голове. Сначала они были тихими и раздавались где-то далеко внутри, затем становились все ближе и ближе, как выстрелы из пушек. И, когда один из них болезненно разорвался в ее левом ухе, боль усилилась. Внезапно она почувствовала, что теряет сознание.

Она закричала во всю силу своих легких, хотя и этого тоже не расслышала из-за звона и хлопков. Что-то пронзило ее уши изнутри, а в руки словно воткнули толстые иглы. Амэ не могла открыть глаза, настолько сильной была боль, но, когда открыла, увидела, что Икеда Сен что-то кричит ей. Новая волна боли пронзила ее, и Амэ непроизвольно выгнулась. И она, и Сен упали на дорожку из гальки, ведущую к замку, и девушка приземлилась на бок.

Она увидела свои руки, ободранные, окровавленные, изуродованные. Действительно ли это были ее руки? Почему это с ней произошло? спросила она себя, когда в глазах потемнело, и, наконец, боль исчезла.

Слабый свет, проникший сквозь ее веки, вырвал ее из сладких грез. Она моргнула, но прошло несколько секунд, прежде чем очертания снова обрели форму. Ее замешательство было таким, что сначала она не узнала спальню своей хозяйки. Она спросила себя, почему лежит на футоне Икеды Сен и как долго