Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

свои клинки обеими руками, как в Гифу. Сколько времени им потребуется, чтобы вспомнить, как парировать, контратаковать или даже стрелять? Как долго мы сможем сопротивляться? спросил себя Ронин. С уменьшением расстояния стрелы Цуки становились все более смертоносными. Голова отделилась от туловища, и, когда она упала, Ронин атаковал.

Цуйгекито!

Катана рассекла лицо, но этого было недостаточно. Ронин вложил больше силы в удар сверху вниз и перерубил позвоночник трупа.

Дзюнто Соно Ичи!

Клинок вернулся в ножны, а затем сразу же был извлечен. Ронин рассек бывшему копейщику живот, но не смог добраться до позвоночника, поэтому он принялся за голову.

Сато!

После двух ударов тело упало.

Следи за своей ногой, Нагакацу!

Мертвый самурай принял идеальную стойку и рубанул своим ржавым мечом вниз. Меч прошел бы сквозь ногу Ронина, если бы тот вовремя не отступил. Его следующий удар был полон ярости от того, что он едва не был ранен: он рассек кёнси пополам по диагонали, завершив сато-ваза. Ронин убрал слизь большим движением запястья и убрал меч в ножны.

Сихото Соно Ни! снова раздался голос его учителя.

Ронин двигался инстинктивно. Он был в боевом трансе. Каждое движение было точным, экономичным и смертоносным. Ронин прокладывал путь из гнилых тел, который уводил его все дальше от пушки и остальных. Еще трое упали, затем следующий получил стрелу в основание шеи, полностью раздробив ее.

— Ронин! — в панике позвала Цуки.

Одинокий воин вспомнил, что нужно дышать, и понял, как далеко он зашел. Он отпустил свою следующую намеченную жертву как раз в тот момент, когда мертвец бросился в пустоту. Его отступление сопровождалось ворчанием.

Судя по пушке, остальным пришлось туго.

Микиносукэ боролся изо всех сил, теряя силы с каждым ударом. Он стоял как гора, и у его ног громоздились тела, но следующий просто переступал через них, и мальчик был вынужден отступить. Цуки стреляла быстрее, чем того требовало ее искусство, но на таком расстоянии потеря силы не имела значения. Она исчерпала запас раздвоенных стрел и вернулась к использованию обычных, хотя ее колчан все равно был почти пуст. Но самым тревожным, на взгляд одинокого воина, был Мусаси. Учитель так и не обнажил мечи, и вместо этого беспомощно стоял, прислонившись спиной к пушке, с отсутствующим выражением на лице.

— Сэнсэй! — закричал Микиносукэ, когда его вакидзаси застрял в кости предплечья кёнси. Мальчик ударил нападавшего ногой по колену, сломав его с громким треском, но не успел вытащить свой короткий клинок и был вынужден отпустить его. Ронин ударил мертвого самурая по позвоночнику рукоятью своего меча, и, наконец, Микиносукэ смог вернуть себе вакидзаси.

— Миямото-доно, — сказал Ронин, поворачиваясь лицом к толпе мертвецов.

Воин кивнул. Комок в горле опустился и поднялся, когда он сглотнул. Ронин заметил, как задрожали руки мастера, когда он положил их на рукояти своих двух мечей, и внезапный страх в его глазах, когда он оглядел поле битвы.

— Позади тебя! — крикнул Ронин, указывая куда-то поверх Миямото Мусаси.

Мастер оглянулся через плечо, и там появился проворный кёнси. Его руки обхватили ствол пушки, и он тоже стоял на нем одной ногой. То ли по счастливой случайности, то ли из чистой жажды крови, монстр схватил Мусаси за ворот рубашки. Его пасть широко раскрылась, обнажив коричневые зубы, покрытые грязной слюной. Кёнси застонал от чего-то похожего на наслаждение, когда собирался сомкнуть пасть на живой плоти, и этот звук заглушил даже вопль воина.

— Помогите! — пронзительно закричал мастер.

Микиносукэ оказался на кёнси даже быстрее Ронина, отрубив ему руку и голову двумя своими мечами. Тело упало, как мешок с зерном, рядом с мастером Мусаси Миямото, который свернулся калачиком, обеими руками защищая шею.

Величайший фехтовальщик страны дрожал, как мокрый щенок, и скулил, как ребенок.

— Сэнсэй, — позвал Микиносукэ, его голос дрожал от смущения. Он собирался присесть и проверить, как там его учитель, но Ронин не позволил ему.

— Оставь его! — сказал он. — Он не будет драться.

Выбросив из головы мысли о перепуганном Мусаси, Ронин вернулся в настоящее как раз вовремя, чтобы увидеть, как Цуки собирается в упор выпустить стрелу в мертвого самурая. Инстинкт Ронина пробудился при виде этого некогда тренированного человека, в котором, возможно, появился намек на интеллект — его гнилые бедра правильно сжались. Кёнси потянул Цуки за пояс как раз в тот момент, когда она выпустила стрелу. Мертвый самурай идеально рассчитал время, уклоняясь от снаряда, и нанес удар снизу вверх, который разрубил бы ее лицо пополам. Расстояние было слишком велико для чего-либо другого, поэтому Ронин разнес ему голень на куски. Чудовище упало, но, не раздумывая, начало ползти. Внезапно Микиносукэ прыгнул ему на спину и пронзил мечами его шею. Ронин увидел слезы в глазах мальчика и ярость, очень сильную ярость.

Микиносукэ отскочил назад и взмахнул катаной в сторону другого тела, выбив ему нижнюю челюсть. Он сделал выпад, парировал, снова сделал выпад. Его боевые киаи превратились в яростные крики. Он разрубал и уничтожал своих врагов, но лишь немногие были по-настоящему побеждены. Ронин хотел остановить мальчика, но, поскольку они были при смерти, он мог бы позволить ему сражаться с честью, которую потерял его учитель. Итак, одинокий воин последовал за мальчиком и прикончил те трупы, которые еще могли двигаться, став не кем иным, как жнецом смерти. Где-то далеко он слышал, как Цуки своим нежным, но настойчивым голосом призывает Мусаси прийти в себя, но Мусаси действительно исчез.

— Я не могу, — сказал фехтовальщик сквозь рыдания. — Я просто не могу.

Рука ползущего трупа схватила Микиносукэ за лодыжку. Мальчик упал к ногам другого, в то время как тот, что лежал на земле, нашел лодыжку подходящим местом для своих зубов. Ронин ударил его ногой по затылку как раз в тот момент, когда труп собирался сомкнуть пасть на ноге мальчика, и раздавил его, как дыню. Микиносукэ перекатился в сторону и тем же движением перерезал лодыжки противника. Он забрался на спину беспомощного кёнси и тянул мертвую голову до тех пор, пока она не откинулась назад. Затем мальчик упал на задницу, задыхаясь и обессиленный.

— Я думаю… — произнес он сквозь прерывистое дыхание. — Я думаю, это все, Ронин.

Микиносукэ сплюнул и, шатаясь, поднялся на ноги. К ним приближалось все больше мертвецов. Естественно, они оба отступили к пушке. У Цуки больше не было стрел.

— Возьми его меч, — сказал ей Микиносукэ. — Он ему больше не понадобится. — В его голосе была не просто ярость, а чистое отвращение. Цуки последовала его совету и сняла с пояса Мусаси вакидзаси покороче.

— Помни,