Тысячи Осеней. Том 2 - Мэн Сиши

Юйвэнь Суна на гору Тайшань, в школу Лазоревых Облаков, однако, побеседовав с ребенком, убедился, что, несмотря на юный возраст, у того уже есть собственное мнение. Потому даос передумал принимать решение за своего подопечного и счел нужным спросить его самого.

Но Юйвэнь Сун покачал головой:

– Все наши родственники – члены семьи государя, и, если меня будут искать, к ним придут в первую очередь. Кроме моего отца, Юйвэнь Юнь казнил одного за другим еще трех именитых сановников[23]: он не побоится новых убийств, дабы укрепить свою власть. Монах Шэнь, я отправлюсь туда, куда вы скажете.

– Хорошо. Тогда наш путь лежит в школу Лазоревых Облаков.

– А где она? – полюбопытствовал Юйвэнь Сун.

– На горе Тайшань.

– Той самой Тайшань, одной из пяти знаменитых гор? – Юйвэнь Сун по-настоящему заинтересовался.

– Верно, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Нет горы величественнее, чем Тайшань, подобной ей не сыскать во всей Поднебесной. А как удивительны там восходы, когда лучи ясного солнца окрашивают облака розовым. Ты ни за что не пожалеешь, что оказался там, когда увидишь все собственными глазами.

Несмотря на всю рассудительность, Юйвэнь Сун оставался маленьким ребенком, и внимание его легко было отвлечь. Хоть он и горевал по родным, рассказ Шэнь Цяо поразил мальчика, и теперь ему не терпелось самому посмотреть на знаменитую гору.

Юйвэнь Юнь боялся влияния Юйвэнь Сяня и опасался, что, если не нанесет удар первым, дядя рано или поздно выступит против него. Потому он велел своим людям оцепить усадьбу циского князя, чем вынудил Юйвэнь Сяня искать убежища у семейства Су. Никто не ожидал, что Юйвэнь Юнь пойдет до конца и велит Мужун Циню убить дядю. Обитатели княжеской усадьбы не вынесли позора и покончили с собой прямо перед императорским посланцем. От этих новостей содрогнулся весь Чанъань, многие скорбели по Юйвэнь Сяню, и чиновники один за другим понесли императору жалобы на Чэнь Гуна и прочих государевых приспешников, обвиняя тех в превышении полномочий, на деле же косвенно упрекая самого Юйвэнь Юня. А еще кто-то втайне устроил так, что у императора не нашлось времени отправить погоню за беглецами. Потому прошло уже несколько дней с тех пор, как Шэнь Цяо с Юйвэнь Суном оставили Чанъань, а преследователи до сих пор не объявились.

Что до школы Обоюдной Радости, за убийство двоих старейшин она должна была возненавидеть Шэнь Цяо лютой ненавистью, но даоса с ней и без того связывала давняя вражда: по вине Сан Цзинсина ему пришлось уничтожить свое основание, лишиться всех прежних умений и начать осваивать боевые искусства с чистого листа, а сам Сан Цзинсин получил в том бою тяжкие раны. Шэнь Цяо понимал: временная передышка не продлится вечно, рано или поздно враги дадут о себе знать.

Даос хоть и пострадал в поединке у городских ворот, но нынешний Шэнь Цяо отличался от прежнего: если за Юйвэнь Суном не явится лично Сан Цзинсин или сама Юань Сюсю, он будет в силах его защитить. Поэтому, добравшись до Хэчжоу[24], они перестали спешить и, вместо того чтобы кратчайшей дорогой пойти в школу Лазоревых Облаков, направились на юг: Шэнь Цяо хотел за время пути восстановиться, а заодно развлечь Юйвэнь Суна.

Они провели в странствиях больше трех месяцев, в городах искали даосские храмы и в них останавливались на ночлег. Шэнь Цяо поднимался с Юйвэнь Суном на возвышенности, откуда они любовались прекрасными видами, и водил его по городским улицам, дабы мальчик повидал жизнь во всем ее многообразии.

Есть смысл у всего происходящего с человеком, и даже в мирских делах сокрыта истина. К постижению Дао ведут три тысячи путей, и при всех изменениях сущность остается постоянной. Чем больше Шэнь Цяо смотрел вокруг, тем больше он постигал и тем совершеннее становилось его искусство меча. Он уже не был тем несчастным настоятелем школы Сюаньду, которого предали собственные соученики и который скитается по белу свету, не зная, где преклонить голову. Но жизнь в миру не придала Шэнь Цяо ничего обывательского – напротив, казалось, что он отдалился от мирской суеты еще больше. Черные волосы, выразительное светлое лицо, напоминающее ясную луну, зеленые одеяния и за спиной – длинный меч. Он напоминал небожителя, сошедшего к людям, и одно его присутствие дарило им чувство чего-то возвышенного и чистого, отчего те сдерживали низменные порывы и не смели кощунствовать ни словом, ни делом.

Новые впечатления помогли развеять тоску Юйвэнь Суна. Шэнь Цяо знал: если ребенок долгие годы проведет в горестях и сожалениях, то умрет во цвете лет. Он же хотел мальчику добра и повсюду водил с собой и показывал мир, сам же говорил очень мало, рассудив, что ребенку пойдут на пользу собственные размышления об увиденном – чем больше тот узнает и осмыслит, тем легче станет у него на душе, тем гибче будет разум и шире кругозор.

Придя в Жунань, Шэнь Цяо с Юйвэнь Суном решил остановиться на постоялом дворе, и приказчик, увидев, что гости явились издалека, тут же сообщил им здешние новости.

– Надобно вам знать, почтенный монах, что вы пришли как нельзя вовремя: сегодня господин Хуан празднует свое шестидесятилетие. Ученые мужи, что носят широкий пояс[25], пожалуют со всей округи поздравить его. Коли желаете подняться на гору, обождите до завтра – а то горько пожалеете, что пропустили такое торжество!

– Господин Хуан? – повторил Шэнь Цяо. Это имя ему ничего не говорило.

– Да-да. Господина Хуана зовут Сидао, он видный человек в городе и пользуется большим уважением как в ученых кругах, так и в цзянху. К сожалению, большего ваш покорный слуга не знает, но господин Хуан и правда настоящая знаменитость – слава его гремит по всем окрестностям. К тому же он очень гостеприимен: можно прийти даже без приглашения и пропустить чарочку-другую, а сегодня, говорят, чествовать его прибудет сам господин Ду – мастер игры на юэцине[26]. Потому многие сегодня торопятся к господину Хуану: внутрь не попадут, так хоть снаружи послушают…

Приказчик еще разливался соловьем, а Шэнь Цяо наконец вспомнил, где же слышал имя Хуан Сидао – как-то раз о нем упоминал Янь Уши. Он и впрямь был родом из уезда Жунань, превосходно разбирался в музыке и весьма преуспел в боевых искусствах, вот только из-за своего происхождения не мог принадлежать к цзянху по-настоящему.

Янь Уши ничуть не интересовали бойцы, хоть немного уступавшие ему самому. О Хуан Сидао он заговорил лишь потому, что тот умел как повергать своей музыкой в глубины отчаяния, так и играть столь живо и весело, что, как говорили, даже птицы слетались его послушать. Его искусство происходило из того же истока, что