Обещана мертвому царю - Вера Ширай

— Он сейчас оправится, встанет и сам… Это его работа… — тихо шептала я, отталкивая руки князя.

Я не могла смириться с тем, что кто-то другой заберёт его вещь. Мне было так больно, я хлопала его по щекам, звала по имени, умоляла проснуться.

— Лисения, — рука князя коснулась моего плеча.

— Сейчас нужна твоя помощь раненым, — сказал он и попытался поднять меня, оттащить в сторону.

Но я верила, что вот сейчас Младший откроет глаза. Я не слышала, что говорил князь. Для меня его не существовало: он был где-то далеко.

Когда же сильные руки Мурома потянули меня прочь, на меня навалилась страшная паника и безысходность. Глаза застилал туман. Я била его по груди, царапала руки, но железная хватка не ослабевала. Тогда князь резко прижал мою голову к своей груди и одной рукой перехватил мои запястья, заглушая мой крик и подавляя волю.

Я слышала, как он спокойно продолжал отдавать приказы, словно ничего не произошло.

— Волемир, промыть раны тем двоим.

— Лекарка?

— Не поможет нам до утра…

Он говорил обо мне так, будто меня здесь не было, будто я не стояла среди них. А потом и вовсе оторвал меня от земли и потащил в сторону.

Я билась из последних сил, мне так хотелось вырваться, убежать, остаться с Младшим. Я не заметила, как оказалась на княжеской лавке, завернутая в одеяло и придавленная тяжёлым телом князя, который удерживал меня.

Когда силы окончательно оставили меня, я просто перестала сопротивляться. Тело вдруг стало чужим и тяжёлым, руки не слушались, я не могла пошевелить даже пальцами. Князь почувствовал это сразу и отпустил.

Он молча сел рядом, подтащил чан с водой поближе. Я услышала, как плеснула вода. Потом князь намочил тряпку в том самом тазу, который я использовала уже не раз, промывая его раны.

Муром начал умывать моё лицо, шею, руки. А я просто смотрела на воду, не открывая глаз. Наблюдала лишь, как вода постепенно темнеет, становится красной.

— Скажи, что он жив… — прошептала я. — Может, живая вода?..

Глава 27

Глава 27

Над головой нависало тяжёлое серое небо. Тучи были настолько плотными, что затянули собой и солнце, и луну. Вязкие капли дождя застыли в воздухе, прилипали к одежде и коже. Лес за поляной казался синим: дальние стволы сливались в холодную, мутную стену. Ветер почти не шевелил ветви.

Стояла ужасная жара, мешавшая и жить, и дышать.

На холме сухие брёвна лежали друг на друге; между ними просачивались мох и земля, а с краёв деревянных помостов свисала ткань. Это два могильных алтаря.

На первом сооружении из брёвен лежал Милан. Он спал.

Руки были сложены на груди, пальцы чуть согнуты, словно он всё ещё держал что-то важное и не хотел отпускать. Лицо оставалось слишком спокойным. Кожа уже потеряла тепло, стала матовой, бледной. А взгляд был пугающе пустым.

Между пальцами я крутила цветок с жёлтыми лепестками, который легко перепутать с лечебным. Он уже начинал вянуть: лепестки поникли, стебель согнулся, а оранжевый сок окрасил мои пальцы. На поясе у меня висел мешочек с солью и золой, перевязанный красной тесьмой.

Я держалась за эти предметы, потому что только они придавали мне сил.

Я ни с кем не говорила. Просто не могла говорить. Даже если ко мне обращались, я не слышала слов. Смотрела вперёд: сквозь ткань, сквозь брёвна. И в какой-то момент изображение перед глазами начало расплываться, превращаясь в бесформенное, мутное пятно.

Мои глаза, несмотря на всё внутреннее сопротивление, тянулись к соседнему постаменту. На таких же брёвнах, как и у моего Милана, лежал волк, пропитывая своей кровью белоснежную ткань.

Тело оборотня после смерти изменилось. Оно не стало человеческим и не осталось звериным. Кости проступали под кожей странными изломами; морда вытянулась и одновременно словно осела, лапы искривились, но так и не стали прямыми до конца. Шерсть сбилась клочьями, местами облезла, обнажая серую кожу.

Он не стал человеком после смерти, не сбросил звериную форму, не вернулся обратно. Тело его застыло в неподходящий момент.

Я ненавидела его за это.

За то, что он не смог остаться человеком, за то, что не подавил свой голод, за то, что убил.

Князь медленно обошёл алтари. Муром подошёл к волку. Сначала бережно закрыл существу глаза, подложил под голову целебные травы, положил руку ему на грудь.

Князь закрыл глаза и начал читать молитву. До меня не доносилось ни звука. Но я видела это по его лицу: по тому, как сжимались губы, как опускались плечи.

Он молился за волка.

Все чувства, все невысказанные слова навалились на меня разом. Грудь разрывала ярость, слёзы душили.

Ненависть во мне была настолько сильна, что стоило мне задержать взгляд на волке, как возникало желание собственными руками разрушить этот алтарь, раскидать каждое бревно по полю. Он не заслужил этого очищающего душу огня.

Но у меня не было сил.

Я едва дошла до алтаря. Ноги будто налились свинцом, к носу подступал тяжёлый запах шерсти. Волк и здесь не давал нам с Миланом остаться вдвоём.

Я опустилась рядом с младшим, с трудом удерживая равновесие. Осторожно разжала пальцы и вложила ему в ладонь мешочек с солью и тот самый полевой цветок.

— Прости… — прошептала я, уже не в силах сдерживать слёзы.

Как только я отступила назад, Муром коснулся факелом сначала сена под ногами Младшего, потом — тела волка. Сильный огонь мгновенно объял их. Волна жара хлынула на меня, дым повалил со всех сторон, глаза пронзила резкая боль.

Я сделала ещё шаг назад, не в силах отвести взгляд. В воздух взметнулся пепел, искры цеплялись за него, и реальность стала непроглядно серой.

А потом я просто ушла.

* * *

Весь день я игнорировала всех остальных, хотя и слышала их разговоры. Слышала, как князь запретил искать причины, обсуждать, почему контур не замкнулся, гадать и искать виноватых.

Согласились, что так будет правильнее. Пересказывали смешные и глупые истории про Младшего. И от этого мою душу разрывало ещё сильнее.

А я знала причину. Я была уверена. Знала, что волк выбрал не того.

К вечеру в сердце образовалась огромная дыра. Я с трудом дошла до шатра, в котором жила последние дни. С каждой минутой мне становилось всё хуже. Ярость и злоба ушли, осталась лишь печаль,